Глава третья. ВСПОМНИЛ ГУГОЛЕВО!
- Да, да, да! (в лунном луче перед ним ржавая блеснула вода)... Уже ночь, скорее в Гуголево... (он перепрыгнул канаву: день, утро, вечер отдавала там гнилью вода). Неровен час... и вы меня не смущайте, темные мои, мои века проклятые мысли! (сзади глядел на него, не мигая, зеленый глаз: то светляк).
- На село не пойду, в Божий храм более не войду и в глаза встречных баб не буду заглядывать... (грозные его обступили с одного бока сосны, шуршался орешник с другого с боку - с левого)... Знаю, что только ты, Катя, моя жизнь, и "да воскреснет Бог"... (папоротники, сырые, злые, омочили колено)... Ты прогони беса: ты отжени беса (он зашагал над канавкой, то пропадая в тени, то в белом белея изорванном меж стволами дыме, светлом и месячном)... Катя, родная!
Так шептал Дарьяльский, а под ногами низкорослый куст отшептывался от тоскливого, от бешеного его дыханья... Была ночь, а парило, как в Троицыну ночь возвращался Дарьяльский из Целебеева по лесной тропе, вдоль канавы лесной.
- Опять мне ты заглянула в душу, злая тайна! Опять глядишь ты на меня из темного прошлого; (кругом светляки, светляки проницали темь)... С детства за мной, с колыбели моей вы, шорохи, гонитесь... (лес дремучий, лес бесконечный подбирался к Целебееву, к самому, двумя охватывая крылами село; и далее он тянулся, далее)...
- Еще я пугался с первых мгновений жизни; мой упирался взор в темноту еще с первых дней детских; с первых еще детских дней сладкая песня, но и песня насмешливая, ты мне и на заре звучала, и во тьме... (будто просвет блеснул где в лесу - но нет - нет: Бог весть где кончался за Гуголевом лес: казенный был лес)... - И все я ждал: и вот из тьмы обозначились люди; и все я ждал, что приблизится ко мне из тьмы страшный, но томный, вдаль зовущий...
Прохрустела ветка, прошла полянка: однажды, говорят, на пне целебеевцы видели, в лунном здесь луче, бритого каторжника мертвый лик: лес бывал верным приютом каторжан.
- Я ждал, я звал: но никто не приходил; я рос, мужал: и никто не приходил; я звал, я прислушивался - к шелесту деревьев: и понимал; но когда о том шелесте я говорил, то никто меня не понимал; а шелест, как и я кого-то, меня звал - и неведомым сладким плачем над моей кто-то изрыдался жизнью - о чем был плач, о чем? Сейчас в деревах - тот же плач: и, чу, будто дальние песни... (вдали где-то отозвалась унывающая песнь полуночных парней, в ночи утопающая)...
- Скорей в Гуголево: лес да лес: сколько раз подвывала в лесу волчиха... Катя, родная, - в теплой своей, Катя, постельке ты, обо мне вспомни... (сколько раз подвывала в лесу волчиха, а зимой вместе с морозом здесь медведь подступал к селу, задирал лошадей и отступал в чащу)...
И змеей подколодной невольный страх развился из груди Дарьяльского всеми происшествиями дня, теперь углубленными в ночи, будто сердце змеей жалил, и сердце теперь останавливалось в груди: сердце.