Что Евсеич не был ни хамом, ни вором, всякий за это без риску мог поручиться; ну, а что касается его гражданства, то... "Евсеич, вы - гражданин?" - "Хе-хе-хе-с!" Вот и судите, какой это гражданин: ну, посмотрите же на этого гражданина, обсудите его гражданство: не гражданство, а подданство. Баронессин подданный он, и довольно об этом.
Гм, гм... Евсеичу много лет: давно перевалило за семьдесят; и подлинный он, весь подлинный: лакей лакеем. У подлинного у лакея серые бакены: пожалуй, и тут захотите перечить, указывая на совершенную бритость лакея (об усатых лакеях мы спорить не будем, потому что усатый лакей опять-таки не лакей); но совершенная бритость лакея уже лакейская вольность: бритый лакей - лакей второй сорт: подобает попу камилавка, и генералу подобает так же эполет, как купцу - брюхо. Так же, а пожалуй, и более того, всего более, подобает бакен лакею, и вовсе не хочу я сказать, чтобы большой или густой, а так себе, скромный бакен: такой бакен у Евсеича был.
Еще подобает лакею бриться, - и не Бог весть как часто, носить не вовсе чистый галстух, но галстух белый; и всего более подобает ему носить белые вязаные перчатки, изрядно подернутые желтизной; как вам сказать, нюхательный табак, пожалуй, к лицу лакею, как ему к лицу грубое с экономкой обращение, а за отсутствием такой персоны подобает в своей в лакейской лакею бренчать на струне или с кучером играть в шашки. И Евсеич не часто брился; не вовсе чистый он носил галстух, перчатки его были всегда подернуты желтизной пыли и еще более желтизной нюхательного табаку; попеременно он выживал за экономкой экономку и успокоился только тогда, когда последняя экономка последнее потеряла терпенье и была переведена на птичий двор; тогда в лакейской с особенным Евсеич усердьем заиграл в шашки с почтенного вида кучером, пройдохой из пройдох.
Тоже насчет одежды: всякая у лакеев одежда - фрак черный, фрак синий; но только серая одежда лакея славит, равно отличая его и от хама, и от гражданина: Евсеич ходил во всем в сером.
Словом, ежели б всякий в воображенье своем вызвал лакея, перед воображеньем всякого предстал бы Евсеич с подносом или пуховой щеткой в руках.
Отличительною чертой Евсеича была чрезвычайная робость, которую он питал к баронессе; тут проявлялось скорее не рабское трепетанье, а чистое обожанье; это на него взглянет старушка, гордо взглянет, а уж вытянулся старик, оправляя бакен, беззубым жует ртом; отвернется старушка - он за табак: понюхает и стыдливо чихнет в рукав; когда же барышня заговорит с ним - о радостях, о печалях
своих - все равно: со смеху помирает Евсеич... "Пфф... Пфф..." - только и раздается; на всех же прочих лакей брюзжал: будь коновал или генерал - не миновать Евсеичиного брюзжанья: как докучная муха ходит Евсеич и брюзжит; брюзжит и за шашками: день отбрюзжит - придет ночь: и ночью не спит Евсеич; ворочается - бормочет.
Таков был Евсеич: таким прожил жизнь - таким и сошел в могилу: мир праху твоему, последний лакей!
- Бабушка еще не скоро, Евсеич, выйдет?
- Хе-хе-хе-с! - Евсеич не вытягивается перед Катей - теперь Евсеич он, не лакей: он замечает барышню, еще в о в с е д и т ю , и смеется; по Евсеичиным понятьям, совсем еще Катенька барское дитё, а стало быть, к детскому лепету вовсе не след прислушиваться порядочному лакею: детский лепет, известное дело, - птичий свист, не более того.