Дрожащий Евсеич, как с бумаги сведенное калькомани, отлипается от стены, выхватывает чашку и, споткнувшись о белую бабкину болонку, притворно взвизгнувшую, проливает чай на ковер, обжигая руку, но душеные мягкие пухлые пальцы старухи с негодованием отвергают таким способом переданный чай; и Евсеич, не угадавший баронессиных вкусов, спешит поправиться:
-Э-э-э... Кофею-с, кофею-с, Катерина Васильевна... Как же-с! Завсегда их превосходительство изволит... э-э-э... кофей кушать...
Но едва это он произносит, как раздается грудной густой бабкин голос:
- Дурак! Давай чашку.
Пухлые пальцы старухи принимают чашку, и сконфуженный Евсеич со срамом удаляется в темный угол, откуда раздается его облегченный зевок.
Молчание.
- Вам, может быть, бабушка, неудобно сидеть?..
- Хотите, я вам подложу подушку?.. Право, вам с подушкой удобней!..
- Мими, Мими, беленькая Мими! Дай я тебе дам кусочек сахарцу; бабушка, у Мими скривился бант... Мимка, Мимка, я тебе поправлю бантик...
- Рррр-гам, гам! - раздается из-под баронессиной юбки, и оттуда высовывает нос маленькое существо - не собака, конечно.