Катя! Есть на свете только одна Катя; объездите свет, вы ее не встретите больше: вы пройдете поля и пространства широкой родины нашей и далее: в странах заморских будете вы в плену чернооких красавиц, но то не Кати; вы пойдете на запад от Гуголева - прямо, все прямо; и вы вернетесь в Гуголево с востока, из степей азиатских: только тогда увидите вы Катю. Вот какая она - посмотрите же на нее: стоит себе, опустив изогнутые иссиня-темные и как шелк мягкие свои ресницы; из-под ресниц светят светы ее далеких глаз, не то серых, не то зеленых, подчас бархатных, подчас синих; что взор ее исполнен значенья и что взором она говорит вам то, чего сказать словами нельзя - это вы подумаете; но вы увидите, что то - обман, когда поднимет она на вас взор; ничего она не скажет глазами; глаза как глаза; ощупайте взором их - и ваш взор оттолкнется от просто красивого стеклянного ее взгляда, не проникнув в девичью душу; истолкуете вы блеск этих глаз - обманетесь: и вы поймете, что в каждой усадьбе, подобной Гуголеву, такие найдутся глаза; но повернулась и будто невзначай покосилась она на вас, и чуть-чуть зажмурилась, и чуть-чуть покраснела и улыбнулась: вы, назло очевидности, поверите глубине ее исполненного значенья взгляда; и опять повернулась, и заговорила: заговорила - так себе, пустяки; повернулась - так себе, глаза, яркие, большие, удлиненные, как миндаль; и ничего больше.
А розовый ее, бледно-розовый, как распустившийся лепесток, чуть полуоткрытый рот, - бледно-розовые, созданные для поцелуев губы; улыбнитесь им улыбкой, тайного полной значенья, - уста не дрогнут, удивленно полуоткроются или с досадой сожмутся; и как чародейски улыбаются эти уста вовсе пустым словам, цветам, цепным псам и более всего детям; удлиненное, бледное ее, немного худое лицо чуть-чуть порозовеет, как розовеет яблочный лепесток, когда провизжит ей ласточка, черными крыльями расстригая воздух; быстро Катя повернет к ней это, как яблочный лепесток, порозовевшее лицо; и пепельный локон в синий взлетает воздух; овальное ее, матовое ее лицо в густых, в сквозных, в пепельных локонах; локоны падают ей на грудь - и исходит она смехом над уловками черной ласточки: она знает, что гуголевские ласточки заюлили неспроста вокруг нее; замечтайся Катя, и ласточка, пролетая мимо, вырвет ее шелковый волос и его унесет детенышам на гнездо; знает Катя, и плутовато щурит глазки, и потряхивает она головкой; но ласточка пролетит; и густые, быть может, слишком густые локоны упадут ей на плечи, ей лебединую омоют шею и чуть-чуть, пухом своим полуоткрытую защекочут Катину грудь: и тогда снова побелеет ее лицо - и вот смотрите: протянутая эта шея и это приподнятое лицо в пепельных локонах, ветром волнуемых, с бледно-розовым, чуть открытым, как венчик, ртом и со спокойными, удлиненными, нестерпимого блеска очами - все, все выразит утомленье не то ребенка, не то уже многое пережившей девушки. Но вот слышит Дарьяльский топот босых на террасе ног, и, как луч певучий, сладкий он слышит голос:
- Барышня миленькая, ландышей вам не надать? Сами для вас сбирали в лесу...
Вышел он на террасу - смотрит: в зеленом в хмелю, в золотом, в воздушном, в точно сон, певучем луче вчерашняя его стоит баба рябая, поглядывает баба рябая на Катю, с барышней нежничает, с красными ее ветерок с волосами заигрывает - ветерок перелетный; пошел на небе просвет; оглашённые вдоль отошли дожди, и от дождей - радуга седмицветная.
- Эге-ге! - усмехается в ус, приосанивается Дарьяльский. "Не пошла гора к Магомету, так пошел сам к горе Магомет!" - и разглядывает, щуря глаза, бабу рябую: баба рябая ничего себе - есть чем утешиться: ядреная баба: из-под баски красной полные бабьины заходили груди; загорелые ноги, здоровые, в грязи - и ишь как они, ноги, наследили на террасе, нос - тупонос, лицо бледное, в крупных в рябинах - в огненных: лицо некрасивое, но приятное, вот только потное; Кате протягивает букет. "Только-то всего, а я-то, я-то, - думает Дарьяльский. - Баба молодец, но оно верно, что распутничает - складочка эдакая у губ", - старается в чем-то себя он уверить, заговорить, заглушить, затоптать на миг всколыхнувшееся чувство; все же легко у него на сердце: "Нет, то приснилось".
- Ах, какие белые, сладкие ландыши! - прижимает цветы к лицу чуть-чуть уже порозовевшая Катя.
- Как звать-то? - грубовато и строго заговаривает с бабой Дарьяльский.
- Матреной, мы - тутошние. - И синий, синий по нем пробегает ее взгляд: в ту минуту проносится крик и жгучий, и близкий: задевает его кто-то черным крылом: ласточка, как нетопырь, крыльями расстригает террасу и туда, и сюда, бьется она и тут, и там, и вот уже там она: улетела.
- Вовсе это не ласточка, а стриж, - удивляется Катя.
- Наш, целебеевский; так купите же, барышня, для вас сбирала...