ГОСТИ
- Всюдю в акгестности агьяйные беспогядки: бьягопоючно ги у вас? - осведомлялся генерал Чижиков, целуя полную баронессину ручку и распространяя от бак благовоние туберозы, которой только что в тройке опрыскал баки... - А мы с Укой Сиычем к вам, багонесса, по деу, - продолжал чаровник, плутовски указывая красной дворянской фуражкой по направлению к тройке; с достоинством молча оттуда поднялся высокий, сухой, исхудалый мужчина с небльшою седою бородкой, приподымая скромный картуз над остриженной в скобку сединой; это и был миллионер Еропегин; тут поняла баронесса, что тройка, лошадь, кучер, да и вся упряжь - не чижиковская (Чижиков ничего такого при себе не имел), а еропегинская.
Взором Бог весть от чего в купца впилась баронесса, и Бог весть был вопрос почему в ее взгляде невольный; невольные по лицу пробежали досада и страх; будто даже со злобой она подумала: "Исхудал-то как, исхудал: одни живые мощи остались..." Еропегин же застенчиво на нее поглядел чрез очки, и глаза его не выразили ничего ровно; одно степенное в них отразилось достоинство; все же чувствовалось, что степенное это достоинство всегда и везде сознает свою силу: да, да, да - пришло то желанное времечко, когда в три погибели должна согнуться белая, благородная, баронская кость пред его, еропегинским, упорством. "Согнись-ка, согнись-ка, - думал он, - да еще в ноги мне поклонись: захочу - потоплю; захочу - половина баронских угодий останется при тебе". Но эти мысли не отразились никак, когда он прикладывал свои мертвые губы к пухлой ручке старухи; как смерть белая, с белым от притираний и пудры лицом, с белыми от времени волосами, в меховой белой тальме она ему напомнила призрак.
Грянула где-то там рыдающая гамма звуков: это в доме Катя села за рояль; звуки кидались менуэтом в мгновеньях, что неслись за мгновеньями; и время наполнилось звуком; и казалось, что и нет ничего, что не звук; и встали тут аккордами старухины прожитые годы, ручьи золотые, молочные реки и свора жадных, гадких, до ласк падких мужчин; и среди них - этот вот купчик гулящий; но его отстранили тогда от нее гусарские шпоры.
И вот он опять перед ней с глубоко затаенной своей думой: "За все теперь пришел час моей мести: и за то, что мои ты некогда взволновала мечты, когда я, молодой купчик, твою полюбил уже дряхлеющую красу; а ты?.. Ты из Парижей да Лондонов сюда надо мной наезжала глумиться, мою мучить младость".
Эти мысли пронеслись мгновенье, окрыленные звуками; он еще поклонился; она приглашала его жестом, полным величия, в дом.
А уже легендарный генерал давно провольтижировал в переднюю и там пренебрежительно швырнул в руки Евсеичу - ей-ей,- потрепанную крылатку, из-под которой так и обдала своим благовонием тубероза-лубэн, оказавшись в клетчатой, яичного цвета визитке и сохраняя на левой руке еще более яичного цвета перчатку, генерал, гордо выпятив грудь, ступил в залу и тотчас же принялся за поиски плевательницы; наконец нашел и плюнул. Так ознаменовалось первое предприятие в доме этой великолепной особы.
Генерала встретил Дарьяльский.
- Действительный статский советник Чижиков.
Обменялись рукопожатием.