"Бгатия, испойниось сьово Писания, ибо вгемена бьизки: звегство Антихвистово наожио печать на земью Божью; осени себя кгестом, нагод пгавасьявный, ибо вгемена бьизки: подними меч на сьюг вейзевуовых; от них же двогяне пегвые суть: огнем попаяющим пгойди по земье гусской; газумей и могись: гождается Дух Свят: жги усадьбы отчадия бесовского, ибо земья твоя, как и Дух твой..."
- Читать дайше? - торжествующе поглядел генерал Чижиков, но Дарьяльский молчал; он смотрел в противоположный конец комнаты, где стоял Еропегин над баронессой, как седой, сухой труп; за письменным столом дрожала, пыхтела и таращила в ужасе черные очи свои из-под темных, опухлых мешков баронесса, перебирая пальцами горсти бумаг, квитанций, расписок; а то она растерянно туловищем прикрывала бумаги, и горбатая, набок свернутая спина, белая, как и она вся, беспокойно ерзала над ее опененной кружевом головой; старуха как бы собралась лечь своей грудью на жалкие эти остатки когда-то ценных процентных бумаг, а между тем как стрелы ее еще прочных, но тьмой упоенных и каких-то детских глаз записали дуги по шкапчикам, коврикам, занавескам, минуя Луку Силыча.
И наоборот: тихо, степенно, скромно застыл перед ней иконописный, будто с иконы сошедший старец, свое партикулярное одергивая платье; сухими перстами взял и сухими перстами перебирал какую-то книгу; только стекла его очков леденили жестоким старуху блеском, - совершенно разыгранным они жгли безразличием; вот он положил книгу, ласково взялся за свой картуз, оправил длинную полу черного своего сюртука и зажевал губами:
- Нда-с, баронесса: по счету к первому июлю, стало быть, вы мне уплатите двадцать пять тыщ, а по скупленным мной векселям протчие полтораста - к августу. Ну, а с миллионами, очень даже мне это жалко, а придется вам распроститься... Акции Метелкинской ветви, сами видите, как упали-с, - потому война; акции Вараксинских рудников, после того как банк лопнул, тоже ломаного гроша не стоят-с.... Забастовки и все протчее-с... Очень мне это даже обидно за вас и жалко, а... Ну, так как же-с? Я пришлю, стало быть, своего управляющего за двадцатью за пятью: пообдержался, деньги, сами знаете, нужны: и потом - економический кризис нашей страны...
Все это он проговорил тихо, едва слышно; и тихо, степенно, скромно сел в кресло; а под старухой скрипело, ходило сафьянное крепкое красное кресло; только едва видная усмешечка сухих, мертвых, иконописных Луки Силычиных губ да дрожанье бородки выдавало очевидное удовольствие при виде самой баронессы Тодрабе-Граабен, которая, пальцами ухватясь за ручки кресел, привстала; блеснул ее изумруд, треснула набалдашником на пол упавшая палка; и уродливая тень на стене выметнулась из угла.
- Да вы с ума сошли, батюшка? Ведь у меня эдаких денег наличными нет...
- Ну, а коли наличными нет, значит, худо, очень даже худо для вас, - так же все ласково продолжал Еропегин... - Двадцать пять тыщ мне нужны сейчас, а за протчими...
Молчание.
- Лука Силыч, пощадите вы меня! - вырвалось у старухи.
Молчание.