Но Петр себя потерял; в полузакрытые он ее заглянул очи, а теперь влажными пьет эти очи губами, и ее темные защекотали ресницы уста: голову он откинет и взором этот пьет взор - не взором: пьет души своей порыв, теперь слетевший к нему голубкой: крылышками голубка забила в пустой его, пустой груди: тук-тук-тук.
- Петр, довольно: как забилось твое сердце!
Прилетела голубка, затрепетала крылышками, крылышком горло сжимает, и Катины слезы, что прозрачные из глубины души прозябшие зерна, голубка теперь поклюет - наклюется: жадная голубка; все поклюет и чужую опустошит душу: тогда выбьется из души и улетит в небеса. Пусть же теперь удлиненные, синие очи с очами сливаются, а заломленные руки стальная ломает рука; взоры пьяные открываются взорам пьяным; души встречаются и летят, - а куда?
- Петр, довольно: у тебя сердцебиение!
Стыдливо она от него отодвинулась; выглянуло солнце и ударило ей в лицо: в глазах у нее павлиньи перья, а на ней забегала сетка ясненьких зайчиков; но скрылось солнце.
- Слушай, Петр, - покраснела глупая девочка, - правда ли, что мужчины... что мужчина, - она покраснела густо, густо - так густо, что даже руками закрыла лицо, - что мужчины любят совсем посторонних женщин... так, просто: ну, когда вовсе они не любят!
- Правда, краса моя: есть такие мужчины!
- И они так же тогда целуются, как ты сейчас меня целовал? - а сама думает Катя, что вот у мужчин какие колючие щеки; так и горит ее лицо от прикосновений этих колючих щек.
- Любишь ли ты меня, Петр?
- Как же мне, краса моя, тебя не любить!