- Я... я... я, - законфузилось нелепое существо,
- я - Чухолка...
- Какая такая?
- Извините, не будучи вам представлен, являю вам образ лучшего друга и однокашника вашего избранника - наоборот: избранника вашей дочери... тут у вас гулял в благорастворении воздуха...
- Нет, откуда ты, батюшка мой, сюда попал? - в совершенном свирепстве продолжала наступать на него старуха.
- Из... из Казани, - пятился Чухолка, умоляюще ей протягивая лук.
- Ну, так ступай же в свою Казань! - и повелительным жестом она ему указала на дверь.
Но уже в дверях показались Дарьяльский и Катя; Катя первая сообразила опасность, грозящую Чухолке; она кинулась было вперед; но Дарьяльский, побледнев, схватил ее за руку и отбросил назад; все в нем кипело гневом, видя оскорбление, наносимое человеческому существу; но он перемог себя, скрестил руки и, тяжело дыша, молча наблюдал разыгравшееся безобразие.
И действительно, было от чего прийти вне себя: растерявшийся Чухолка праздно качался перед взбесившейся баронессой, которая, наконец, нашла исход как весь день душившему ее беспокойству, так и буре, поднятой в ней еропегинскими словами; но чем более наступала старуха, тем беспомощней улыбался ей Чухолка: все координации нервных центров расстроились в нем, и автоматические движенья длинных рук получили господство над движениями сознательного "я"... многие "я" теперь вихрем неслись в его представлениях, и когда он заговорил, то казалось, что десять плаксивых бесенков, перебивая друг друга, выкрикивали из него свою чепуху:
- Тем не менее, однако же... пользуясь вашим гостеприимством для поднесения к столу вот этой вот луковицы...