А. А. не присутствовал при разговорах о нем, а сидел в смежной комнате: с книгой; потом выходил и с натянуто-недоуменной улыбкою, сквозь которую проступала отчетливо хмурость, искал он предлог нас покинуть: рассеяться после занятий.
Казалось, что А. А. недоволен беседами, подозревая вмешательство в личную жизнь; но -- молчал; и неискренность эта меня раздражала: ведь сам -- отдалился: и создал меж нами -- молчание; стало несносно сидеть нам -- втроем, вчетвером; и когда собиралися вместе, то чувствовал: А. А. думает, что я думаю, что он думает; каждый так думал; и легкость былого общения переменилась в непереносную тяжесть; лишь изредка силился я по-прежнему пооткровенничать, чтобы вместе понять, разобрать, но он видом показывал:
-- Фальшь...
-- Нет, не выйдет...
-- Давай уж молчать...
-- Говори себе с мамой и с Любой...
И стало казаться, что нет "коллектива ", а -- ряд замыкаемых отношений, в которых не все безмятежно; разлад -- углублялся: меж каждым и каждым; и -- новые отношения строились: ясно лишь было, что о былом, о совместном, не может быть речи.
Да, эти недели окрашены: совершенным отсутствием на моем горизонте А. А.: он сидел -- в смежной комнате; и -- выходил, проходя; начинаются частые исчезновения Блока из дому; окреп в нем шатун.
Что я пережил очень бурно и лично по отношению к А. А., выступает позднее в рецензии на второй том стихов. Считаю: оценка моя замечательной книги -- несправедлива, перепечатываю ее, как необходимый, увы, документ отношений моих к его миру поэзии.