-- А?
-- Как вы?
-- Цто Сережа?
-- А Брюсов опять написал про козу...
-- Цто?
-- Как Блок.
Лицо у В. Ф. начинало сиять: разговор о А. А. и о паре, и о прекрасных стихах -- возобновлялся; у снежной подтаявшей кучи, на Спиридоновке, мы прощались -- до следующего свидания, до разговора (на Спиридоновке), повторяющего буквально предшествующее, -- у подтаявшей кучи.
Я заметил: А. А. того времени возбуждал очень нежные чувства у стариков и старушек; "отцы" пожимали плечами и фыркали: "Бред, декадентщина". "Деды" и "бабушки" (ветхие деды и ветхие бабушки), часто воспитанные на романтизме Жуковского, на метафизике, -- деды, имевшие нечто от геттингенской души безвременно умершего Ленского, -- те влеклись к Блоку; и -- право же: разбирались в поэзии, не понимая ее теософии, но упиваяся "романтической дымкою", тою невнятицей, о которой отцы отзывались:
-- Бред, чушь, декадентщина.
Помню: поэзию эту вполне понимала А. Г. Коваленская, двоюродная бабушка Блока; но делала вид, что поэзия эта не нравится ей; тут была исступленная ревность; поэзию внука, С. М. Соловьева, отчасти мою, А. Г. ставила выше; и вмешались -- семейные обстоятельства, не позволяющие Блока ценить; но другая троюродная бабушка, С. Г. Карелина, старая дева семидесяти пяти лет, великолепнейшая сребро-розовая старушка, вздыхающая о Жуковском и разводящая в имении под Пушкином, кур, -- та влюблялася в Блоков; с какой-то упорной повторностью все выхваливала она "Блоков" семидесятилетней сестре своей, А. Г. Коваленской. Бывало, приедет из Шахматова, где она каждым летом гостит, -- прямо в Дедово, к нам: здесь сойдутся старушки; А. Г. хвалит больше "Сережу", меня. А С. Г. лишь пожевывает губами; вдруг примется: