Нота близкой катастрофы и в ней нота востока (монголов, татар) переживались и мною: в те именно месяцы -- и писал "Петербург"; повторяются там темы Блока; в те месяцы я написал: "Великое будет волнение; рассечется земля; самые горы обрушатся от великого труса; а родные равнины от труса изойдут повсюду горбом. На горбах окажется Нижний, Владимир и Углич, Петербург злее опустится" {"Петербург", глава вторая.} . И далее; "Бросятся с мест своих в эти дни все народы земные; брань великая будет, -- брань небывалая в мере... Будет, будет -- Цусима! Будет -- новая Калка!.. Куликово Поле, я жду тебя!" И еще: "Если, Солнце, ты не взойдешь, то, о, Солнце, под монгольской, тяжелой пятою опустятся европейские берега, и над этими берегами закурчавится пена"... {Idem.} И еще: "Все прочее соберется к исходу двенадцатого; только в тринадцатом году... Да что! Одно пророчество есть: вонмем-де... на нас-де клинок"... (Слова Степки {Idem.} Ошибся я: не к исходу тринадцатого, а к исходу четырнадцатого -- все началось... Тема лихого "Монгола " проходит по воздуху; и Аполлон Аполлонович, Николай Аполлонович -- монгольского рода; "монгол", одержащий Н. А. Аблеухова ("развязаны дикие страсти под игом ущербной луны"), появляется перед ним в бредовом сновидении; и он сознает, что "монгол" -- его кровь; ощущает туранца в себе, ощущает арийство свое оболочкою, домино; так "кровавое домино" (революция) есть покров, под которым таится туранец (восток, иль -- реакция): "Так старинный ту ранец, одетый на время в арийское домино; быстро бросился к кипе тетрадок: ... тетрадки сложились в громадное дело: ... сплошное монгольское дело сквозило в записках " {Глава 5-ая.}, "в испорченной крови был должен вскормиться Дракон: и жрать пламенем все"... Аблеуховы ощущают "монгола" -- в себе; Александр Иванович Дудкин его ощущает -- во вне, на обоях (галлюцинацией, преследующей его): "Химера росла -- по ночам: на куске темно-желтых обой -- настоящим монголом" {Глава 6-ая.}.
"Монгол" воплощается для него в негодяя Липпанченко: "Извините, Липпанченко: вы не монгол?" -- спрашивает он Липпанченко; возвращаясь домой, на Сенатской площади слышит он "оглушающий нечеловеческий рев! Проблиставши рефлектором, несся, пыхтя керосином, автомобиль... и -- желтые, монгольские рожи прорезали площадь" {Глава 2-ая.}.
Топоты конские раздаются уже над ночным Петербургом: "Пал Порт-Артур; желтолицыми наводняется край; пробудились сказания о всадниках Чингис-Хана... Послушай, прислушайся: топоты... из уральских степей. Это -- всадники". Николай Аполлонович бросается к посетившему его туранцу; и поднимается между ними совсем бредовый разговор: "Кант (и Кант был туранец)". -- "Ценность, как метафизическое ничто!" -- "Социальные отношения, построенные на ценности" -- "Разрушение арийского мира системою ценностей". -- "Заключение: монгольское дело". Туранец ответил: "Задача не понята: параграф первый -- Проспект". -- "Вместо ценности -- нумерация: по домам, этажам и по комнатам на вековечные времена". "Вместо нового строя зарегистрированная циркуляция граждан Проспекта". -- "Не разрушенье Европы -- ее неизменность". -- "Монгольское дело..."
Руководившая нота татарства, монгольства в моем "Петербурге" -- подмена духовной и творческой революции, которая не революция, а вложение в человечество нового импульса, -- темной реакцией, нумерацией, механизацией; социальная революция ("красное домино") превращается в бунт реакции, если духовного сдвига сознания нет, в результате же -- статика нумерованного Проспекта на вековечные времена в социальном сознании; и -- развязывание "диких страстей" в индивидуальном сознании.
Развязаны дикие страсти
Под игом ущербной луны139.
Потому что слышны --
-- рокоты сечи
И трубные крики татар --
-- в нас!