Мы стояли в заре; мы молчали; взглянул я на нас: наши лица, простертые к зорям, зардели; и все было -- "зорным"; лицо Алексея Сергеевича, заревое и розовое, розовая рубашонка его, -- мне запомнилась. Понял тогда, что отсюда, от этого места неслись перелетные искры поэзии Блока -- туда: в Боблово. Там над горой -- Она.
С той поры еще в 1902 году Блок оборвался в дремучую чащу; Видение Дамы померкло: и -- навсегда.
Сбежал с горы и замер в чаще,
Меня проищут до зари...49
Так я думал: в молчании возвращались с заката; сырело, росело, туманилось: А. С. П., отведя меня в сторону, мне прошептал:
-- Я теперь понимаю...
Что? Нет же, не спрашивайте, читатель!
Тихо, смеясь, посмотрел на А. С; он был мил и смешон, как ребенок в своей рубашечке; он выглядел мальчиком, гимназистом, а не кончившим университет, не -- проходящим духовную академию; выглядел он -- нет, не мужем, не "химиком", не "теологом", -- маленьким мальчиком выглядел он в своей "утке".
А. С. имел дар превращать все носимые им головные уборы в нашлепки, напоминающие своей формою настоящую утку; фуражки свои он сумел сделать "утками"; после носил он смешные кепи, уткообразная форма которых смешила: слагалась она в тот же миг, как те кепи он надевал на себя; и доселе он, деятель Румянцевского Музея, веснами, осенями и летами носит свою неизменную "утку" с достоинством; в Базеле раз мы зашли покупать ему шляпу; ему предлагал выбрать шляпу почтеннее: нет -- потянулся за "уткою" он...
Помню: вечером распивали мы чай: было просто, и вот, после чаю