Первое, что нас встретило в городе -- весть об убийстве фон-Плеве76 (в день заключения торгового договора с Германией); и задумались мы, ощутив, что убийство -- рубеж. Начиналась иная эпоха: рожденье наследника77 и заключение мира78 воспринимали иначе, чем прежде.
Но в первый же вечер мы трое вновь встретились на квартире С. М. (он тогда переехал в Кривой переулок меж Поварской и Арбатом); к С. М. пришел Щукин79, приехавший из Италии и подаривший С. М. статуэтку Мадонны; С. М., водрузив статуэтку, курил перед нею, как кажется, ладаном; нас пригласил в кабинетик он, закрыв плотно двери, чтоб Щукин, сидевший за чаем в столовой, не ощутил бы струй ладана; думаю -- не ощутить он не мог: вся квартира пропахла.
Так ладаном, воскуряемым перед Мадонной, встречали мы новый период. Не знали еще: воскурением этим прощаемся с прошлым, -- с Мадонной.
Петроград -- Берлин, 1921 года.
Глава четвертая. ПЕТЕРБУРГ
Жизнь в Москве
По приезде из Шахматова, распростившись с С. М. Соловьевым, поехал в имение "Серебряный Колодезь" 1; хотелось остаться с собою самим; и А. А. писал редко; и я писал редко ему; мне запомнилось прочно одно лишь письмо {Моя переписка с А. А. сохранилась.}; в нем звучала глубокая грусть2; а -- расстались мы ясно; под дымкой предчувствия были написаны тихие строчки, в которых почуялось мне опасенье за какое-то будущее, угрожающее; в это время видел я сон: А. А. явился передо мной, занесенный туманом; Л. Д. вижу явственно: бледную, в черном обтянутом платье, которое появилось чрез два только года на ней.
Пребывание в Шахматове отразилось во мне напряжением, закипающей внутренней жизнью, желанием сказать еще раз зорям -- "да"; мне запомнилась ширь уже сжатых полей; и -- пологие склоны оврагов; в то время усиленно занимался я Гефдингом3, чтением "Метафизики" Вундта4 и "Психологии" Джеймса; я так же внимательно перечитывал "Критику" Канта5, перерабатывая свое прежнее отношение к Канту, готовил эскиз для введения в книгу, которая вырастала в сознании; эскиз напечатан был в "Новом Пути" (тут же, вскоре) -- "О целесообразности"7; принципы целесообразности я объясняю из образов переживанья, которое -- цельно; все символическое есть цельное; цель -- абстракция целого; цель есть то самое, что во мне поднимает переживание ценности; от целевого абстрактного взгляда на жизнь мы должны перейти в область праксиса; философия практического идеализма вставала во мне; мне казалось, что я подошел к пониманию мифологемы, построенной в Шахматове; "Lapan" -- был мной понят.
В переживаньях сознания -- дана достоверность; сознание -- растяжимо; предел достоверности -- тоже; само восприятие -- лишь зависимая переменная переживания; видимость -- переменная восприятий, а чувственность -- переменная видимости. Эта вера в творение ценностей жизни вдохнулась мне Шахматовым (точно мы сотворили там Новую Жизнь); окончательный символ дается в прообразах, в ценностях; наш треугольник и "око" меж ним для меня стал прообразом чаемой, окончательной жизни, приподымающей Человечество, или Ее. "В этом смысле Она", -- писал я, -- "есть Честнейшая Херувим". Человечество брал я по Конту, оригинально толкуемого Соловьевым (Владимиром): "Выводы... философии заставляют рассматривать человечество, как живое единство"... И -- "Соловьев отождествляет... тот культ (человечества)... с культом Мадонны" 8. Тут мне представлялось так ясно: Петровский, и я, и С. М. -- культ открыли: возжжением ладана перед Мадонной -- в Москве; но возжжение ладана было лишь символом ладана душ, вознесенного в ласковость "шахматовских" закатов; да, в "шахматовской" заре мне почуялась эра; и да, Теократия, -- знал я, придет, будет; мы Ее -- начинаем; эскиз заключал парадоксом:
noue voulons être positivistes,