-- за морем невнятности моего обыденного сна мне рисуются памятью берега континентов, где в стае драконов, махающих зубьями перепончатых крыльев, живут "птеродактили" памяти и предшествуют воспоминанию о моментах обыденной жизни; и -- факт сознавания: память -- о чем же?
Мой миг -- насквозь память: о чем? Содержание памяти возникает впоследствии: папа и мама, и няня, и дядя, и тетя, и -- прочее... Но нет здесь ни папы, ни мамы, ни няни... квартира, в которой мы жили? она возникает поздней; ощущения роста? Но здесь, в ощущениях беспредметности, нахожу я предметами -- "п_а_м_я_т_ь": о круге предметов, которые после не встретились мне ни в кошмарах, ни в снах, ни в реальности прозы; к утраченным образам памяти сны, -- как бы органы зрения, потерявшего жар созерцать: так слепые, расширив зрачки, видят муть. Мои сны ощущаются мутью угасшего взора, который еще по привычке старается видеть.
И -- нет: он не видит уже.
Эти сны указуют: на содержание памяти: но содержание это
-- опять-таки: память; на дне своих снов нахожу память памяти: (первого мига), сон сна.
С изумлением вижу позднее, что память о памяти (молнии, нас осеняющие безо всякого содержания) культурою мысли и тем, что в учебниках йоги зовется путем медитации1, -- из молнии превращается в наблюдаемый пункт, а способности в нас дотянуться до пункта протянутой мыслью, -- развертывают убегающий пункт в прихотливый линейный орнамент; и мы -- за ним следуем; мифами небывалых орнаментов раскидается пункт, процветая, как колос; и факты сознания, о котором забыли давно мы, -- поют свои были.
В орнаменте убегающих линий -- от первого мига в миганье до-первое
-- учимся мы путешествовать в мир дорожденного; и -- познавать прилетание "Я" в мир дневной и обратно: читаем события жизни души после "мига", который наивное знание называет нам смерть.
С особою ясностью передо мной среди дня возникали орнаменты в Льяне!
И содержание памяти, бессодержательной прежде, -- росло.