Благодаря огромным тринкгельдам, которыми я щедро наделял почтальонов, и рвению князя Лихтенштейна, всеми средствами старавшегося оживить хладнокровную флегму почтосодержателей, которым еще никогда не приходилось видеть таких спешных путешественников, мы мчались с обычною нашею быстротою и в дороге немало тешились строгим инкогнито Государя, ехавшего в качестве моего адъютанта. Я принимал возможно серьезный вид и по временам делал молодым офицерам моей свиты выговоры за их шум и громкий смех, а на одной станции, пригласив отужинать с собою почтосодержателя, мы очень забавлялись его кислым расположением духа.

Переезд был совершен всего в одни сутки, -- неслыханная скорость для этого края, где ни почтальоны, ни их лошади, ни сами проезжие никогда не торопятся.

Подъезжая к Вене, Государь взял к себе в коляску князя Лихтенштейна, а я сел с молодым адъютантом последнего, и мы поехали, моя коляска впереди, прямо к посольскому дому, не обратив на себя внимания прохожих, кроме нескольких только лиц, узнавших меня и казавшихся удивленными моему внезапному появлению. Ворота дома были заперты, и когда я выскочил из коляски, швейцар при виде русского генерала, за которым следовал еще другой экипаж, так сильно раззвонился, что слуги и чиновники сбежались со всех сторон, как бы по набату. Один из лакеев узнал меня и повел по парадной лестнице, не замечая, кто идет за мною, а когда я спросил, где кабинет посла, и показал ключ от него, то и этот лакей и все прочие посмотрели на меня с удивлением. Тут Государь, шедший позади меня, обратился с вопросом к другому лакею, родом русскому, не видывал ли он когда-нибудь его фигуры на петербургских улицах, и этот вопрос поразил всех, точно электрический удар. Я едва успел велеть затворить снова ворота и никого не впускать, как вся улица была полна народом.

Вслед за тем, только что заложили посольский экипаж, Государь, переодевшись, поехал в Шенбрунн к Императрице-матери. Весть о его приезде разнеслась по городу с быстротою молнии, и мне вскоре принесли записку от княгини Меттерних, упрашивавшей меня приехать к ней; между тем мои комнаты наполнились чиновниками посольства и лицами, присланными от разных властей столицы, чтобы удостовериться в справедливости этой вести. Князь Эстергази, австрийский посол при Английском дворе, только за день перед тем видевший Государя в Праге и уверенный, что он теперь в Силезии, приехав в Вену через три часа после нас, был поражен общим движением на улицах и, не давая никакой веры известию, которым встретили его домашние, поспешил тотчас в наш посольский дом, где мы вместе с ним похохотали над его изумлением.

Княгиня Меттерних бросилась мне на шею, когда я объявил ей, что Государь после обеденного стола у Императрицы приедет лично вручить ей письмо от князя.

Любезная внимательность, оказанная Государем через приезд его в Вену вдове Императора Франца, о котором память была еще так жива в этой столице, расположила к нему всех, от членов императорского дома и до самых низших сословий. Дамы толпами стояли на лестнице и в сенях посольского дома, чтобы взглянуть на Николая; на улицах народ бежал за его каретою. В следующее утро Государь, во фраке, прохаживался с князем Лихтенштейном (Рукой императора Николая написано: "Non. seui" ("Нет, один" -- фр.)) по городу, зашел по дороге в несколько магазинов и накупил там подарков для Августейшей своей супруги; потом по возвращении домой он поехал, с князем же, в простой извозчичьей карете, в монастырь, где покоится прах императора Франца. Двери в склеп им отворил монах, который был свидетелем трогательного благоговения, выразившегося на лице Государя в минуту, когда он приблизился к заветной гробнице. Это поклонение останкам монарха, обожаемого австрийцами, еще более увеличило энтузиазм венских жителей к Императору Николаю, а везший его извозчик сделался предметом общего любопытства и множества эстампов, появившихся в магазинах.

Княгиня Меттерних, осчастливленная приемом у себя Государя, умоляла меня убедить его повторить еще раз свой визит к ней вечером. Опасаясь, может быть, остаться наедине с прелестнейшею женщиной, самым обворожительным образом предававшеюся увлечению своей радости, Государь взял с собою меня: но оказалось, что и она, движимая, вероятно, тем же страхом уединенной беседы с красивейшим мужчиною в Европе, вооружилась против него присутствием двух замужних своих падчериц. Свидание было чрезвычайно любезно с обеих сторон, но несколько принужденно.

Тотчас после нашего приезда отправили курьера за эрцгерцогом палатином. Он на другой день приехал к Августейшему своему шурину, которого видел только однажды в Петербурге, и то двухлетним ребенком, в то время, когда сочетался браком с великою княжною Александрою Павловною.

Венские сановники домогались чести быть представленными нашему Императору, и войска также непременно желали явиться перед ним; но мне уже вперед дано было приказание отклонить все подобные просьбы, объявляя, что Государь приехал только засвидетельствовать свое почтение Императрице и на следующий день должен ехать. Изъятие было сделано только для чиновников нашего посольства и еще для некоторых русских, находившихся в ту минуту в Вене. Государь был с визитом у графини Чернышевой, жены нашего военного министра, от которой послал курьера передать ее мужу в России весть о появлении своем в столице Австрии.

После обеда мы отправились обратно тем же путем. Почтосодержатели и почтальоны, зная в этот раз, с кем имеют дело, принимали нас везде с радостными лицами, смеясь сами над мистификацией, в которую были введены. Ровно через сутки Государя уже встречали в благодарности за посещение их столицы; я, с моей стороны, занялся сборами к нашему отъезду, назначенному в тот же вечер.