Сесиль уразумел непреложность истины, что родители никогда не прощают ребенку повторения своих ошибок.
II
-- Вы пришли посочувствовать мне, -- спокойно сказала Жеральдина Рейншор, когда Сесиль, покинув на некоторое время ее отца, пересек террасу и подошел к ней.
-- Это мое открытое, доброе лицо выдает меня, -- шутливо заявил он. -- Но, шутки в сторону, по поводу чего мне следует выражать вам свое сочувствие?
-- Вы прекрасно знаете, -- последовал отрывистый ответ.
Они стояли рядом у балюстрады, смотря на пурпуровый солнечный диск, сверкавший почти на черте горизонта. Вокруг них все лихорадочно волновалось и шумело, доносились неясные звуки музыки из курзала, резкие крики поздних купальщиков с пляжа, трамвайные звонки слева, рев сирены справа, но Сесиль весь был поглощен присутствием своей соседки. "Некоторые женщины, -- раздумывал он, старше в восемнадцать лет, чем в тридцать восемь, и Жеральдина представляет собой одну из них". Она была и очень молода, и очень стара в одно и то же время. Пусть она была чересчур еще непосредственна, даже груба, зато в ней уже теплились первые проблески сознания независимости человеческого духа. У нее была сила воли и не было недостатка в желании проявить ее.
Взглянув на ее выразительное, многоговорящее лицо, Сесиль подумал, что она так же играет жизнью, как ребенок бритвой.
-- Вы хотите сказать...
-- Хочу сказать, что отец говорил с вами обо мне. Я вижу по его лицу. Итак?
-- Ваша откровенность выбивает меня из колеи, -- улыбнулся Торольд.