Кочующая и легкоподвижная жизнь, какую в глубокой древности вели некоторые монгольские племена вследствие исторической необходимости, и теперь еще ведут калмыки Большедербетского улуса по одной уже исторической привычке, была главным препятствием к введению у них системы школьного воспитания, какая иногда давным-давно существовала уже в Китае, Тибете, Манджурии и Японии, то есть у буддистов оседлых. Понятно, что калмыки, как народ кочующий, могли только принять систему домашнего воспитания.
Вопрос еще в том: кто сообщил эту систему калмыкам, народу, известному в древности под именем "усунь", кочующему за 220 лет до Рождества Христова между великою китайскою стеною, рекою Желтою и Восточным Океаном, народу, по обычаям и образу жизни подобному тогда грубым и кровожадным гуннам?11 Мы ответим: женщина, -- и эта женщина была дочь одного китайского князя за 107 лет до Рождества Христова, по политическим видам выданная замуж в качестве китайской царевны за усуньского князя Гуньмо. С того времени ряд дочерей китайских князей и царедворцев, выдаваемых в течение двух столетий за усуньских владельцев и полководцев, не могли не оказать благотворного влияния на смягчение нравов отдаленных предков нынешних калмыков внесенною в их жизнь системою домашнего воспитания детей и сообщением этому грубому народу своих обычаев, костюмов и этикета, составляющих всю суть китайского воспитания, что и доказывается поразительным сходством с обычаями, одеждою и этикетом нынешних калмыков.
В основание начального воспитания у них тогда еще положено было оказание почтения родителям при входе и уважения старшим братьям при выходе из дому. Так как старший брат в отсутствие отца считается старейшиною дома, то младшие братья все домашние дела, как большие, так и малые, должны исправлять с дозволения его; они должны не приниматься прежде него за пищу и питье, вежливо с ним говорить, впереди его не ходить и выше его не остановиться и не сидеть. Наконец, в систему домашнего воспитания китайские женщины внесли все условные знаки почтения детей к родителям, младших братьев и сестер к старшим, невестки к свекру и свекрови и жены к мужу. В том у них заключается и теперь вся система домашнего воспитания, и калмык изучает ее с самого детства под руководством матери, не из мертвых книг, а из живого слова и примера. В таком направлении и духе чрез длинный ряд веков воспитание детей находится в руках женщины-калмычки и вошло в плоть и кровь народа. Примеры самодурства, конечно, встретить можно нередко и между калмыками; но подобные примеры встречаются и у цивилизованных народов.
О грамотности долго не могло быть речи у монголов, потому что язык тибетский долго был языком исповедуемой ими буддийской религии -- языком, не понятным для народа. Только в первой половине XIII столетия лама Сакия Пандита первый изобрел монгольские буквы (пилообразные) числом 44, которых, впрочем, недостаточно оказалось для выражения всех звуков монгольского языка. Поэтому около 1260 года другой лама Покеба по приказанию Хубилай-хана изобрел новые буквы (квадратные, по образу тибетских и японских), но и те не вошли в общее употребление по причине множества букв (1000), выражающих целые слоги, пока наконец лама Чойкги-очир в первых годах XIV века не усовершенствовал ныне употребляемых калмыками письмен. С того только времени обучение грамотности перешло в руки духовенства и служит дополнением домашнего воспитания.
Теперь мальчиков лет 8--10 более достаточные калмыки отдают на выучку гелюнгам, которые, к чести их сказать, берут за это недорого, -- рубля 3--4, не более, не считая изредко делаемых им приношений съестными припасами, что, во всяком случае, не тягостно для родителей, так как ученик все время находится уже на иждивении гелюнга. Девочки обучаются грамоте дома, под надзором матери, если не самою, то приглашенным гелюнгом. Впрочем, бедный калмык считает грамоту лишнею роскошью для дочери.
Русскую грамоту знают немногие калмыки, и только те из них, которые обучались в астраханском калмыцком училище или в Ставрополе. О школе, учрежденной в 1865 году при ставке Большедербетского улуса, умалчиваем -- в ней только 6 учеников. Были примеры, что буддисты получали высшее университетское образование. Так, калмык Федор Иванов, родившийся около 1765 года на границе России с Китаем и доставленный в Петербург в 1770 году, взят был Императрицею Екатериною II и отдан на воспитание наследной принцессе Баденской Амалии и окончил курс наук в Лондоне. Следует указать и на Дорджи Баизарова (бурята), известного глубокою ученостью, но, к сожалению, рано скончавшегося для науки. Далее -- на десяток-другой сыновей лучших калмыцких фамилий, воспитанных в кадетских корпусах в разные времена; наконец, на трех знакомых нам православных священников (урожденных калмыков), окончивших семинарское образование в Астрахани с правами студентов. Все они дали неопровержимое доказательство, что монгольские способности ничуть не хуже славянских.
Большедербетские калмыки могут похвалиться, что из их племени вышли и женщины, блистательно доказавшие, что и их пол не менее способен к усвоению европейской цивилизацию, но, к сожалению, эти счастливые примеры не более как редкие исключения, доказывающие, впрочем, что можно бы сделать из этого народа, одаренного, несомненно, хорошими умственными способностями. Между тем огромная масса монгольских племен, обитающих на необозримых степях империи, давно уже ждет и, быть может, долго еще будет ожидать, пока мы, горячим участием и мощным содействием, успеем сделать их полезными деятелями на поприще нашей культуры.
В начале прошлого столетия, если не раньше, начались сношения калмыков с кабардинцами и другими затеречными народами, частью для меновой торговли, а больше, кажется, для поживы, так как жалобы горцев на угон калмыками лошадей и ясырей долго обеспокоивали наше правительство, пока Дондук-Омбо, внук Люки-хана и шестой калмыцкий хан в России, не женился на кабардинке Джана, дочери баксанского князя. Сделал ли это Дондук-Омбо из политических видов или по личной склонности, вопрос не в том, по крайней мере, с того времени сильною рукою он сумел обуздать своеволие калмыков, а главное, он первый освежил монгольскую расу притоком азиатской крови. Несомненно, пример его нашел подражателей, особенно в 1736 году, когда Дондук-Омбо во главе 20000 калмыков одержал блистательную победу между Кубанью и Урупом и забрал в плен 11000 кубанских татар, их жен и детей со всем имуществом. Пленные не были возвращены и окончательно слились с калмыками. Оттого теперь между калмыками попадается очень мало чисто монгольских типов, а чаще с заметным азиатским оттенком.
Интересно знать, какие особенные качества могли внести в калмыцкую жизнь кабардинки; подобно тому, как за восемнадцать веков до них китайские княжны внесли систему воспитания, и женские костюмы, и этикет? Обычаев своих, конечно, они не ввели, а сами, думаем, рады были, что отделались от азиатской, затворнической жизни. Домашнего воспитания тоже не изменили ни в чем, так как, понятно, матерям приятнее было не разлучаться с сыновьями, чем отдавать их аталыкам на воспитание. Богатому женскому костюму в китайском вкусе кабардинки тоже отдали решительное предпочтение. Они только сочли нужным украсить его серебряными галунами, шелковыми тесь-мами, шнурками, петлями и тому подобными вышитыми или плетеными узорами в кабардинском вкусе, что, как известно, многие калмыки чрезвычайно хорошо теперь делают. Таким образом, к монгольскому трудолюбию и терпению азиатские женщины присоединили только свое трудолюбие и терпение, отчего, конечно, экономическая жизнь калмыков не осталась в убытке.
Попытаемся описать одну женскую работу, показавшуюся нам более интересною как ее при нас исполняла молодая зайсангша Серен-гелюль. Она выделывала узоры на атласном кисете для своего мужа. Искусство заключается в том, что Серен-гелюль в одно и то же время плела шнурок и накладывала узор. Она это делала так. Десять (по числу пальцев) серебряных и шелковых разноцветных ниток она связала в одном конце узлом и прикрепила на начальной точке узора посредством иголки и особой шелковой нитки. Потом на противоположном конце каждой нитки длиною около аршина она поделала петли такой величины, которая позволяла бы свободно перекидывать петлю с одного пальца правой руки на другой палец левой и обратно. От такого способа перемещения ниток с одной руки на другую плетется шнурок; а от умения и вкуса располагать цветами и серебром ниток образуется узор шнурка. После каждой, так сказать, манипуляции шнурок пришивается к материи иголкою, которой не выдергивают до следующего перемещения ниток, что способствует правильному плетению шнурка. Так мало-помалу выкладывается весь узор, что выходит и оригинально, и мило.