– Хорошо, – согласился Марлоу. – Однако будь на моем месте вы, вы бы заранее предположили, что там лежит кошелек Мандерсона. Увидев его, я вспомнил и растерянность, и удививший меня гнев Мандерсона, когда я просил у него денег. Он сделал неверный шаг – положил свой кошелек с остальными деньгами, зная, что мне все равно придется давать на дорогу. Как бы там ни было, кошелек существенно усугублял мое преступление. Каково же было мое потрясение, когда я обнаружил в бумажнике еще два маленьких кожаных мешочка, хорошо мне знакомых:

Мандерсон хранил в них бриллианты, скупленные в последнее время за бешеные деньги. Все мы воспринимали это увлечение Мандерсона как новую забаву, а тут мне раскрылась вся глубина и давность его замысла.

Мне пора было действовать. Я покинул Мандерсона примерно на расстоянии мили от дома. Ему потребуется минут пятнадцать-двадцать, чтобы вернуться и рассказать домашним об ограблении. Вероятно, он тут же позвонит в полицию. Мы расстались с Мандерсоном минут пять-шесть назад; догнать его будет легко, и наступит объяснение. Все мои страхи исчезли, растворились в ожидании того удовлетворения, которое я испытаю. Наверное, было немного людей, которые бы стремились к такой же беседе с Мандерсоном, но я был ослеплен гневом и не думал о том, что произойдет.

Я развернулся и на предельной скорости поехал в сторону дома, как вдруг раздался звук выстрела, впереди, справа от меня. Я моментально остановил машину. Первая моя мысль – Мандерсон стреляет в меня. Потом сообразил, что звук был слишком слабым, что я покинул Мандерсона как раз за тем поворотом, который был теперь на расстоянии сотни ярдов. Через минуту, медленно двинувшись дальше, я остановил машину. В нескольких шагах от меня лежал Мандерсон.

Марлоу замолчал. Молчал и Трент. Мистер Копплс лихорадочно теребил жидкую бороду.

– Он лежал на спине, – продолжал Марлоу, – руки раскинуты, куртка и пальто расстегнуты; лунный свет падал на его белое лицо и пластрон; свет отражался в его оскаленных зубах и в одном глазу, другой… другой вы видели…. Он был безусловно мертв. Из раздробленного отверстия в черепе за ухом еще стекала струйка крови. Рядом лежала его шляпа и у ног револьвер… В страшные эти секунды я понял всю полноту грозящей мне опасности. Дело уже касалось не только моей свободы и чести – меня ждала смерть на эшафоте. Чтобы уничтожить меня, он без колебания покончил с собой, оборвал жизнь, которая, без сомнения, находилась уже под угрозой саморазрушения, и последняя агония самоубийцы была окрашена радостью при мысли, что я последую за ним. Положение рисовалось мне безнадежным. Труп Мандерсона кричал о том, что убийца – я.

Я поднял револьвер и сразу почувствовал, что он мой. Видимо, Мандерсон взял его, когда я выводил машину.

Я нагнулся над телом и убедился, что в нем не осталось никаких признаков жизни. Должен вам сказать, ни тогда, ни впоследствии я не заметил царапин на запястьях. Но у меня нет сомнения в том, что Мандерсон предумышленно поранил себя до того как спустил курок, – это было частью его плана…

Марлоу подошел к столу и оперся на него руками.

– Я хочу, – сказал он очень серьезно, – чтобы вы поняли, в каком состоянии я принимал свое решение… Я бродил вокруг трупа с четверть часа, продумывая все до деталей, как в шахматной игре. Моя безопасность зависела от того, смогу ли я разрушить планы одного из самых предусмотрительных людей, которых я когда-либо встречал.