-- Нет, нет, -- сказала она. -- Я уже кончила. Осталось только пришить ярлычки. Об этом позаботится Дженни.
Она позвала горничную.
-- Унесите, Дженни, пакеты. И не отправляйте их, пока я не просмотрю списка тех, кому их посылают.
Она помогла горничной собрать мешочки. Занятая этим, она не обращала на меня внимания, -- я мог разглядеть ее.
Одна из самых совершенных страниц "Сада Вероники" посвящена описанию того волнения, какое испытываешь, когда ту, которую знал девочкой, теперь видишь уже женщиной и стараешься уловить ее прежнюю улыбку, прежние движения, узнать в выдержанном изяществе тридцати лет резкие и немного дикие манеры двенадцати-тринадцати лет. Зрелище такого преображения было теперь перед моими глазами. Не было в нем для меня ничего нежданного, и все-таки было оно запечатлено таким глубоким ощущением неустойчивости и эфемерности, что глаза у меня наполнились слезами, и руки задрожали. Я взглянул на руки Антиопы и с невыразимым счастьем увидал, что и они вздрагивали на этих коричневых холщовых пакетиках. Я понял: я боялся лишь одного, -- что увижу Антиопу совершенно равнодушной. Антиопа скорбная, измученная жизнью больше отвечала смутным ожиданиям моего страстного эгоизма.
В комнату начинал проникать мрак, и все сильнее становился шум океана.
Горничная вышла, нагруженная пакетами, и я остался один с графиней Кендалль.
Она села в кресло против окна, мне был виден ее профиль. Умирающий свет дня играл на ее волосах -- они были все те же, черные с медным отливом. Волосы были заложены на затылке тяжелой, низкой прической.
Я так готовился к этой беседе, столько о ней думал, и вместо того теперь молчал. Антиопа заговорила первая.
Голос ее показался мне нежнее, чем был когда-то. Значит, исчез куда-то маленький бесенок Э-ле-Бена?..