-- Что с вами, друг мой?
В ответ на мое восклицание он еще судорожнее сжал мою руку.
Я решил сжечь свои корабли.
-- Друг мой, -- сказал я, -- дорогой друг, вы видите сами, как я беспокоюсь за вас, я вижу, как вы страдаете весь этот вечер. В чем дело? Если бы мы были с вами в другом месте, например, в Париже, я бы не позволил себе такой нескромности. При других обстоятельствах такая откровенность была бы, пожалуй, смешной, но здесь она священна. Завтра, Виньерт, быть может, мы будем уже в бою и четыре солдата выроют и нам яму в том же песке, где теперь вечным сном покоится тот немец. Неужели вы так-таки ничего мне не скажете?
Я почувствовал, как дрогнула и ослабела его рука.
-- Долго нужно было бы рассказывать, мой бедный друг. И поймете ли вы меня? Не сочтете ли вы меня сумасшедшим?
-- Я слушаю вас, -- произнес я таким тоном, словно бы я не просил, а приказывал.
-- Пусть будет так. Я задыхаюсь от воспоминаний, и, действительно, было бы эгоистично, если бы я унес их с собой в могилу. Но пеняйте на себя: в эту ночь вам не удастся уснуть...
И вот эта странная история, которую в тот вечер, 30 октября 1914 года, лейтенант Виньерт рассказал мне в местности, которую занимавшие ее солдаты окрестили "Перекрестком смерти".