Было двадцать минут шестого, когда поезд остановился у вокзала Шато-Тьерри. Там узнал я новость о всеобщей мобилизации. Она была теперь воздвигнута, стена из огня и железа, отделявшая меня от моей возлюбленной герцогини Лаутенбургской.
Тяжелая грозовая атмосфера висела в воздухе, но Париж был совершенно спокоен, когда я вышел на Восточном вокзале. О, город, я когда-то так за тебя боялся, я боялся при наступлении этой ужасной минуты твоей возбудимости, твоей страстности, всего, что может возникнуть из первых порывов энтузиазма. И вот час этот пробил, и даже убийство не могло смутить твоего спокойствия.
Мой мобилизационный листок погиб во время пожара Лаутенбургского дворца, но я мало беспокоился об этом, я помнил наизусть его содержание и твердо решил на другое же утро ехать в По, в 18-й пехотный полк.
Я переоделся в номере гостиницы в мундир, потом по улице Лафайетт я направился к центру столицы.
Люди были возбуждены, но не суетливы. Виднелось много солдат, офицеров, подобных мне, но все они шли об руку с матерями, с женами, смотревшими на них с гордостью, смешанной со скорбью. А я был один, один в этот трагический вечер, еще более одинок в этом огромном городе, чем в вечер, когда я покинул его.
Я и сам еще не знал хорошенько, куда я шел. Но я сообразил это, когда достиг Королевской улицы с ее освещенными и заполненными людьми террасами. Около Вебера я подумал о Клотильде. Теперь август, она рассталась со своей белой лисицей. На ней надета, наверное, светлая шелковая блуза. Но воспоминание о ней показалось мне отвратительным.
Зелень Елисейских полей начинала темнеть под розовато-лиловым небом. Я повернул направо и пошел по маленьким аллеям, напоминающим своими огромными деревьями и своими казино модные курорты. Автомобили, пыхтя, останавливались перед освещенными ресторанами. Егеря открывали дверцы.
Я дошел до авеню Габриэль, темного, как туннель из листьев.
Я медленными шагами двигался по нему. Томительная тоска охватывала все мое существо. Скоро я увидел свет в окнах.
На дверях ресторана я прочел: Лоран.