Дочь Софии-Доротеи вышла замуж за наследного принца прусского, будущего "короля-капрала" Фридриха I. "Как только он вступил на престол", -- говорит Блаз де Бюри, -- "первым актом этого государя, оказавшегося супругом суровым и деспотичным, было запретить своей жене всякое общение с заключенной в Альде узницей. И только после того, как София-Доротея получила в наследство от своей матери доход в двадцать восемь тысяч талеров, сумму довольно кругленькую для того времени, скупой властелин стал проявлять к жене дружелюбное отношение, подсказанное, впрочем, корыстными мотивами. Права его жены на наследство после своей матери длительно устанавливались и обсуждались на консультациях с знаменитым юристом Томазиусом".
Эта скромная женщина, сделавшаяся королевой прусской, тайно побуждаемая своим духовником, часто упрекала себя в недостатке смелости для открытого выступления в защиту своей заточенной матери, в невинности которой она была убеждена. Она воспользовалась переменою к лучшему в чувствах своего грозного супруга и принялась за собирание документов, необходимых для возбуждения дела о реабилитации своей матери. К несчастью, в 1726 г. София-Доротея скончалась. Тем не менее ее царственная дочь с прежним усердием продолжала свою благочестивую задачу. Благодаря ее заботам и просвещенному содействию того же самого юриста Томазиуса, составилось огромное дело, заключающее в себе около тысячи двухсот документов. Этот материал с точностью установил невинность Софии-Доротеи и коварство графини фон Платен.
Этот памятник благоговейной любви не дал, однако, никаких результатов. Анонимная заметка, сделанная на заглавной странице этого досье, указывает, что, по представлению Георга II, короля английского, переданному его зятю Фридриху I, королю прусскому, через посредство великобританского посланника, делу о восстановлении доброго имени Софии-Доротеи не было дано ходу. Король английский обратил внимание своей сестры, не без основания, что все,
Блаз де Бюри. "Episode de L'Histoire du Hanovre". Оправдательные записки и документы, стр. 378. служащее к реабилитации принцессы, их матери, послужит к вящему осуждению их отца, короля.
Слабовольной королеве прусской ничего не оставалось, как склониться перед интересами государства. Это досье, ставшее теперь ненужным, в конце концов, после ряда приключений, упоминаемых в этой заметке, попало в 1783 г. в руки великой герцогини Шарлотты-Августы Лаутенбургской, племянницы королевы.
Это именно то досье, которое в конце января 1914 г. я имел счастье открыть среди рукописей, еще не занесенных в каталог герцогской библиотеки.
Начиная с подлинного протокола допроса девицы Кнезебек, доверенной фрейлины Софии-Доротеи, и кончая подлинной записью исповеди графини фон Платен , в этом досье было достаточно материала для полной переработки истории таинственной драмы в Герренгаузене.
С беззастенчивостью, которую позволяют себе ученые в отношении документов, еще не зарегистрированных, я перенес в свою комнату шесть папок, in folio, в которых таинственная история развертывается перед нами во всех своих деталях.
Сколько любви и рыцарства, сколько преступлений и любовных историй; какая роскошь, какое безумие жизни и смерти находят себе отражение в этих пожелтевших листах, в этих многоязычных протоколах! Ночью, когда в замке все засыпало, я придвигал мой рабочий стол к камину, в котором так уютно тлели дрова, и работал с каким-то лихорадочным усердием. Я соприкасался с историей, с живой историей, не с той, которая через вторые или третьи руки сообщалась мне, в определенных дозах, согласно определенной программе, Сорбоннской библиотекой. По правде сказать, к сухой эрудиции в моем мозгу примешивался странный аромат романтизма. Перед глазами моими плясал фантастический и жестокий ганноверский двор: Эрнест-Август -- Силен-политик, Георг-Людвиг -- ограниченный и беспутный, графиня фон Платен -- страшная Мессалина, которая, несмотря на все свои пороки, должно быть, была прекрасна и обольстительна; красавец-брюнет Кенигсмарк -- искатель приключений, в своем затканном золотом оранжевом камзоле, выпачканном кровью. Но чаще всего возникала предо мной София-Доротея, светловолосая, пылкая и целомудренная, одетая в серебряную парчу, которую она носила в день своей свадьбы.
В серебряную парчу? Это история, книжное описание. Но нет! Куда прекраснее и куда жизненнее я представлял себе ее в другом наряде, в платье, которое я видел, в зеленом бархате.