Я успел уже несколько овладеть собою; я смутно сознавал, что сделал ошибку. Я хотел заговорить о чем-нибудь другом. Но великая герцогиня была другого мнения.
-- Вы знали барона фон Боозе?
-- Ваше высочество, прошу извинения, -- пролепетал я. -- Право, я не знаю, должен ли я, смею ли я...
-- Что должны? Что смеете? В чем дело?
Я проклинал себя за свое неловкое и неуместное восклицание. Подумать только! В одну секунду я мог свести к нулю усилия двух месяцев, приведшие меня, наконец, к сближению с великой герцогиней. Я ужасно растерялся. Я искал поддержки; глаза мои встретились с глазами Мелузины.
Великая герцогиня, по-видимому, ложно поняла этот взгляд.
-- Мадемуазель фон Граффенфрид -- мой друг, а если я раз кого-нибудь назвала своим другом, перед тем у меня нет больше тайн. Можете смело говорить в ее присутствии, я даже вас об этом прошу.
Это требование было безапелляционно. И вот, в бессвязных выражениях, как человек, который сам определенно не знает, в чем дело, я, заикаясь, передал ей, из пятого в десятое, мой разговор с профессором Тьерри, когда я впервые услышал про барона фон Боозе.
Великая герцогиня нахмурилась.
-- Понимаю, -- пробормотала она наконец, -- или, вернее, думаю, что понимаю, несмотря на все ваши умолчания.