-- Агарь, Агарь! -- воскликнула она. -- Я чувствую, что ты больше не вернешься.
Агарь задрожала.
-- За кого ты меня принимаешь? -- сухо произнесла она.
Но тут же пожалела о своей суровости. Таким безудержным было горе ребенка, что она думала только о том, как бы ее утешить.
На пароходе было человек тридцать колонистов-евреев. Новые грюнберги, новые лодзи -- они тоже покидали священную землю. Сионизм, казалось, исходил кровью. В темноте Агарь различила несколько грустных силуэтов. Нельзя было терять ни минуты, чтобы спасти "Колодезь Иакова" от этой страшной заразы. У нее была каюта. Их же как попало разместили на палубе. Мысль, что придется всю дорогу провести в этом деморализующем обществе, ужасала ее.
Город, уже освещенный, отражал в чернеющей воде свои огни.
Облокотившись о борт, Агарь с содроганием узнала то место, где свет горел всего ярче, ярче, чем она это себе представляла... за восемь месяцев заведение Дивизио, очевидно, преуспело больше, чем "Колодезь Иакова".
Загудела сирена. Пароход тихо тронулся.
Сейчас же за Кармельским мысом поднялся заскрипевший в снастях морской ветер. Согнувшись над невидимой волной, Агарь силилась в последний раз взглянуть на Палестинские горы, исчезавшие в ночи.