Агарь всецело отдалась на ее волю, переходя от портных к ювелирам, от ювелиров к декораторам, от декораторов к продавцам вина, от ночных ресторанов к дансингам.
Умирающая, может быть, мертвая мысль об Исааке Кохбасе, казалось, еще увеличивала это неистовство, разжигала страсть к святотатству, бессознательно живущему в душе лучших представителей человечества.
Не следует думать, что она забывала о том, что денег, уплаченных за один ужин в отдельном кабинете, хватило бы на целый день восьмидесяти несчастным "Колодезя Иакова". Напротив, она думала об этом непрестанно -- съедая первую ложечку икры и выпивая последний бокал шампанского.
Но насколько лишились бы своей остроты многие удовольствия, если бы не уверенность в возмездии!
Самыми свободными часами для Агари были те, когда встававшая не раньше двух часов Королева Апреля оставляла ее одну. Ей нравились прогулки по утреннему Парижу, который никогда не узнают даже проведшие в нем всю жизнь рабы роскоши. Она избегала Фобур-Сент-Онорэ и чаще всего ходила по тянущимся вдоль озера аллеям Булонского леса.
Два раза была она в Люксембурге, на том месте, где сидела на следующий день после своего приезда, и снова увидела маленьких евреек-студенток, евших хлеб и перечитывавших лекции.
О! Как хотелось ей сказать им: "Бедные дети, если бы вы знали, что, несмотря на мои жемчуга и серебристую лису, мы сестры!"
На память приходили стихи, прочитанные в "Колодезе Иакова": "Красота покажется тебе роскошью, роскошь проклятием, развлечения кражей!..."
Недели через две после выступления Агари в варьете была назначена генеральная репетиция.
Дю Ганж не мог пойти, так как был приглашен на собрание комитета Общества писателей.