-- Хорошо. Сколько?
Она назвала цифру. Он поморщился.
-- Ты находишь, что это слишком много?
-- Не в этом дело, дорогая. Но...
-- Ты хочешь знать подробности?
-- Нет, Боже мой! Но послушай... Наступает лето. Это мертвый сезон для ревю, и расходы почти удваиваются. Я нанял виллу в Довилле. Потом неизбежен Биариц. Повторяю, чтобы ты знала...
-- Однако ты заставил меня тратить. Ты мне двадцать раз повторял, что это составляет часть твоей программы. Однажды в Лонгшане ты рассвирепел, когда кто-то, я не помню, кто именно, в твоем присутствии расхваливал наряды Арлетт, подруги Жана Риго.
-- И я прав, -- возразил он, задетый за живое. -- Риго уже распустил слухи, что за последний триместр он занял лучшее положение, чем я. Когда имеешь дело с людьми, поддающимися влиянию разных слухов так легко, как директора...
-- Хорошо, ты прав, -- прервала она.
Трудно представить себе что-либо более живописное, чем антресоль, занимаемая де Биевром на Рю-де-Вернель. Маленькие комнаты, такие темные, что освещались днем и ночью, были обставлены вещами, принадлежащими роду, который в течение шести веков считался одним из первых во Франции. Казалось почти невероятным, имея в виду расточительность последнего представителя рода де Биевров, что столько изумительных безделушек избежали кредиторов и антикваров. Несколько драгоценных сундуков, редчайший фарфор, старинные золотые вещицы, ткани, портрет прабабки графа с лицом загадочным и улыбающимся под пудрой, который он называл своей "совестью", -- все это, соединенное в самом искусном и непринужденном беспорядке, делало эти миниатюрные апартаменты центром, куда стремились попасть наиболее видные представители литературного и политического мира. Здесь царило всеобщее равенство под ироническим взглядом "совести" графа. Так, женщина, гордившаяся своим происхождением, с удовольствием пожимала руку той, которой она никогда не позволила бы приблизиться к себе в другом месте. Епископ, член ордена, склонял здесь голову. Под "щитом" средневековой девы можно было встретить за мирной беседой двух ярых политических врагов. Только провинциал или иностранец нашли бы это невероятным. Париж же поймет и улыбнется.