-- Да совсем не это хотел я сказать, -- произнес Леопольд, одновременно смеясь и кашляя. -- Просто если дозволено большее, то дозволено и меньшее.
-- Противный, маленький человек, -- заметила Агарь. -- Если он вернется сюда, я уж постараюсь...
-- Дитя мое... -- забеспокоился Дивизио.
-- Будьте спокойны, -- вставил пианист. -- Вы его больше не увидите. Не его стихия кабаре. И если он перешагнул порог вашего заведения, то ему, уж, верно, очень хотелось удержать меня. Я даже немного горжусь этим. Нужно признать, что он отнюдь не глупец. Если бы все обладали его верой, его умом и упорством, может быть, и удалось бы кое-что сделать в этой грязной стране.
-- Он здесь почти столько же времени, что и я, -- сказал Дивизио.
-- Он приехал сюда двадцатипятилетним юношей. Теперь ему должно быть около сорока. Он покинул Палестину только во время войны, и то для того, чтобы меньше чем через год вернуться в английской форме. В первый раз, году в 1905-м, его послал сюда барон для ревизии отчетов колонии Ришон-Цион.
-- Барон? -- удивилась Агарь.
-- Вы, -- пожал плечами Леопольд, -- еврейка и никогда ничего не слышали о бароне Эдмонде Ротшильде?
-- Кохбас лично знал барона Эдмонда Ротшильда? -- с почтительным страхом спросил Дивизио.
-- Он в течение пяти лет был одним из его секретарей в Париже. Барон послал его сюда. Исаак Кохбас здесь остался. Барон, очень его ценивший, сделал все, чтобы его вернуть. Но Кохбас ни о чем слышать не хотел и сказал, что напрасны все попытки восстановить храм, если они не перенесены на землю Авраама, Исаака и Иакова.