-- Долг, у меня? Вы меня смешите. А они, мои братья, как вы их называете, разве хоть раз подумали обо мне, когда я была маленькой? Моя мать тоже была еврейкой. Она умерла от голода. Однако тогда, когда это случилось, в Константинополе не было недостатка в богатых евреях.
-- Неужели, -- сказала он грустно, -- неужели никогда в вашем горе ни один из наших не протянул вам руку помощи?
Она мгновение колебалась. Она вспомнила бедную семью в Галате, куда ее маленькой приняли и где она впервые увидела дивную, обернутую в шелк и золото Тору... Но она злобе пожертвовала это воспоминание.
-- Никогда, -- горько сказала она, -- никогда. О да, позднее, когда меня находили красивой, когда меня желали...
Она рассчитывала, что это слово наконец выведет его из начинавшего ее раздражать упорного спокойствия. Но она обманулась в своих ожиданиях.
-- Становится холодно, -- сказал он. -- Накиньте на плечи ваш шарф. Так вы, по крайней мере, не простудитесь. -- И голосом все более мягким и нежным продолжал: -- Вы были несчастны. Я понимаю. Не думаете ли вы, что меня это удивляет? Наш народ рассеян, разбросан. Это великое горе, ибо те, кто хочет прийти на помощь, не знают, где их искать. Но скоро этого не будет. В тот день, когда все изгнанные, все преследуемые соберутся сюда.
-- А в ожидании те, которые пришли сюда, уходят, -- заметила она.
В глазах его отразилось столько боли, что она пожалела о сказанном.
-- Говорил с вами Грюнберг? -- спросил он.
-- Да.