Я нашел свой автомобиль в том же месте, где я его оставил, у въезда в Ангкор-Том.

-- Дай мне карабин, -- сказал я бою, -- и возвращайся с машиной один. Поставь бутылку виски с содовой в лед и ложись спать.

Я медленными шагами пошел по темному, длинному коридору, ведущему к центральной эспланаде. Ты можешь догадаться о моих мыслях! Максенс! Апсара! Я остался один. Чудесный сон окончился, и в золотисто-розовом облаке, постепенно рассеивающемся, вновь появился передо мной туманный, грустный город, дым, черные мосты над мутными реками, прокопченный вокзал... Вот она, моя участь настоящая...

Когда я дошел до королевской площадки, появилась луна, а с нею стали вырисовываться со всех сторон фантастические строения: Терраса Слонов, десять башен, Байон. Их видно было, как днем. Я разглядел у моих ног куст тех лиловых ирисов, которые Максенс так любила и часто приносила на виллу. Я машинально нарвал целую охапку этих больших уснувших цветов и, повернув направо, дошел до лестницы, ведущей к террасе Прокаженного короля. Только камни, скатывающиеся под моими ногами, нарушали ночную тишину. Я чувствовал с бьющимся сердцем, как со стороны Байона на меня смотрели чудовищные башни с четырьмя лицами. На освещенной молочным лунным светом площадке высилась белым призраком статуя Шивы. Я приблизился с цветами в руках и вскрикнул от ужаса и восторга.

Прокаженный король улыбался.

Рафаэль остановился, посмотрел на часы, -- было совершенно очевидно, что он старается произвести впечатление, и это в конце концов начинало меня немного раздражать.

-- Без десяти двенадцать. Они уже скоро будут. Я ничего не ответил. Он продолжал:

-- Я бы солгал, сказав, что все последующие дни я предавался отчаянию. Очарованье жизни и заключается в том, что она полна неожиданностей. Нервы мои были все время слишком напряжены. Вопреки всяким ожиданиям, я в эти нервные дни чувствовал себя почти хорошо, как-то особенно спокойно и легко. Источником этого послужил мой фатализм -- к нему-то я и обратился. Теперь я был одинок, все потерял, но мне по крайней мере оставались физические удовольствия, бывшие под рукой. За эту неделю я во всей полноте насладился и величием пейзажа, и свежестью и ароматом плодов, и нежной пестротой птиц и цветов. Я проводил дни, лежа на траве, на берегу рвов, без устали наблюдая игры обезьян над моей головой, забавы чирков и водяных курочек среди лотосов и водяных лилий.

Утром я получал совершенно неожиданное удовольствие, заставляя милицейских Монадельши проделывать военные упражнения: "Раз, два! Раз, два! Налево кругом, марш! Стрелки на четыре шага, стой! По стаду буйволов, посреди луга -- пли! Прекратить огонь! Ряды вздвой!" Сам того не сознавая, я хотел этими беспечными забавами и шумными играми защититься от воспоминаний, и вначале мне казалось, что мне это удается. Но, увы, я убедился в несостоятельности этой меры очень скоро. Не было ни одной мелочи в окружавшей меня обстановке, которая не напоминала бы днем и ночью о моей двойной потере. Я совершенно не в состоянии был совладать со своей тоской. Когда я думал о Максенс, передо мной вдруг всплывал образ Апсары, занимавший место миссис Вебб. И наоборот -- стоило мне только вызвать прелестный образ танцовщицы, как немедленно появлялся образ Максенс. Но большею частью, к моему невыразимому мучению, они являлись мне обе вместе. Все это увеличивало мое внутреннее беспокойство, с каждым днем выясняя все больше и больше двойственный характер этой камбоджийской "Tristesse d'Olympio".

Вопреки надеждам бригадира, господин Бененжак первым вернулся в Сием-Реап. Его поездка длилась почти три недели. Со времени его отъезда произошло столько событий!