По правде говоря, она произвела на меня сильное впечатление. Я ведь ничего не знал раньше о ее происхождении, но смутно что-то предчувствовал. Но ведь она все-таки женщина! Я рискнул сказать любезность. Принята она была не очень милостиво. Она нахмурила брови.
-- Я надеюсь, -- сказала она, -- вы не сказали ничего вашей прекрасной англичанке?
-- За кого вы меня принимаете? -- возразил я, обиженный и в то же время польщенный. -- Ничто не дает вам права так говорить. Кроме того, дама эта не англичанка, а американка.
-- А! -- сказала она, видимо, довольная. И снова спросила:
-- До которого часа вас отпустили?
-- Позвольте, но я ни у кого не обязан испрашивать подобных разрешений. Если я вернусь и в час ночи и позже -- никому нет дела, -- значит, так надо, так я хочу!
-- Этого времени вполне достаточно, чтобы ввести вас в сущность дела. Скажите мне...
-- Что?
-- Вы слышали когда-нибудь о лорде Дюферене, о полковнике Прендергасте и о короле Тхи-Бо?
Эти имена, действительно, мне что-то говорили. Но когда и где я о них слышал или читал, я совершенно не помнил, в чем и признался Апсаре.