-- Что?
-- Что графиня Орлова сделала во время войны много добра.
-- Черт возьми, у вас достаточно последовательности в ходе мыслей!.. Да, она сделала много добра.
-- Вы мне сказали также, что она была награждена медалью "французской признательности". Это немалое отличие. Оно означает настоящие услуги, оказанные нашему делу.
-- Графиня Орлова должна была бы получить орден Почетного легиона и, вероятно, получила бы его, если быисточник ее благодеяний не был столь нечистым.
-- Что же такое она делала?
-- Много добра... О, конечно, не в качестве сестры милосердия! Она делает добро как бы играя -- по прихоти своей фантазии, когда ей вздумается, понимаете, и всегда театрально. Она использовала свое влияние на Джемаля для бедняков союзных национальностей, захваченных войною в Сирии, -- в частности, для французов. Нельзя отрицать, -- она отдает нам явное предпочтение. Если бы можно было составить более или менее полный список ее любовников, я убежден, что в нашу пользу обнаружилась бы пропорция, которой не найти нигде, например, в Лиге Наций. Французские женщины и девушки, которых Джемаль хотел выслать в анатолийские или евфратские степи, были избавлены, благодаря графине Орловой, от этой мрачной участи, а может быть, и от бесчестия. Под ее покровительством они были неприкосновенны. Любопытное время! Джемаль вешал, строил козни, спекулировал на хлебе с графом Орловым. Ательстана, со своей стороны, широко тратила деньги своего мужа и своего любовника одновременно на добрые дела и на разврат, и каждый вечер, в сопровождении разных бледных спутников, это чудовищное трио сходилось у стола для покера, здесь в Алейе, у Джемаля, или в городе, у графа. Вот вам, милый мой, эпизод из светской жизни в Бейруте за время войны. Однако довольно болтать. Ваши глаза будут вам теперь полезнее, чем уши. Что вы скажете об этих местах?
-- Ах, я не представлял себе ничего подобного в полутора часах езды от Бейрута...
Проехав Райякскую дорогу, мы стали то подниматься, то опускаться, как по "американским горкам". Мало-помалу растительность исчезла. Там и сям только каперсовые кусты, за которые цеплялись черные козы. Направо от нас, в изрезанной долине, тянулись далекие друзские деревни. Налево -- суровая преграда внезапно открывшегося Ливана, -- Ливана диких скал, того особого цвета, который отличает львиную шкуру. Гигантские вершины вырисовывались на небе с четкостью карниза, которого, казалось, можно коснуться рукой. Разреженный воздух гор придавал каждой подробности -- будь то горный хребет на расстоянии десяти миль -- какую-то особую выпуклость, четкость, рельефность, какой я никогда не видел, ни в самых ясных пейзажах страны мавров, или Каталонии, ни в Сахаре.
-- Что вы скажете? -- пробурчал полковник Приэр. -- Какие суровые, пустынные места... Проклятая баба!