-- Друг мой, -- сказал он серьезно, -- мне будет очень, очень жаль расстаться с вами.

Эта фраза имела двойной смысл, которого я не пожелал понять.

Ательстана расположилась на главной башне своего замка. Ночь окутывала нас густым мраком.

-- Мне кажется, -- говорила она, -- что между нами возникает какое-то недоразумение. Сегодня ты чуть не устроил мне сцену из-за того, что какой-то дурак танцевал со мной. Позволь мне предупредить тебя, что таких дураков ты увидишь еще немало. Неужели ты считаешь меня своей собственностью? Не воображаешь ли ты, что я дала тебе какое-нибудь право на мою жизнь? Я хочу определить наши взаимоотношения. Две-три маленьких истории помогут мне это сделать: из них ты узнаешь, кто я такая, и поймешь, что я не позволяю наступать себе на ноги. Хоть я еще молода, -- думаю, что я представила тебе более убедительные доказательства, чем это могут сделать метрики, -- все же мне не раз случалось и доказывать людям, что такие женщины, как я, обладают недурными средствами мести. Вот послушай мою "красную" историю.

Я называю ее "красной" по той обстановке, в какой она разыгралась: на прелестном цветочном поплавке, среди тканей и пурпурных подушек. Я подстроила эту шутку не кому-либо из своих любовников, -- пожалуйста, отучись морщиться, когда слышишь от меня это слово, -- но моему старому супругу, графу Алексею Орлову. Он только что женился на мне, и я считала недопустимыми какие-либо похождения его на стороне.

Это было в Кантоне, в одном из самых любопытных городов на свете. Я была еще почти девушкой и ужасно скучала, пуская по целым дням из нефритовой трубки мыльные пузыри, которые прыгали и танцевали по розовым и голубым шелкам, что придавало им необычайный блеск. Это красиво, но в конце концов ведь надоедает! У меня был и опиум, но, уверяю тебя, -- перепробовав все наркотики, я не привыкла ни к одному из них, -- все они притупляют единственное, что пленяет меня в области ощущений -- сладострастие. Словом, я ужасно тосковала.

Однажды мне пришла в голову премилая шутка, которую я тотчас принялась приводить в исполнение. Мне доложили, что мой муж проводит все вечера на цветочном поплавке, в обществе одной китаяночки, носившей претенциозное имя "Звезда Дыма". Он являлся туда в 11 часов, выполнял то, что ему надлежало, а затем возвращался ко мне, в довольно плачевном состоянии, к четырем часам утра.

При помощи одного весельчака -- французского вице-консула, который ухаживал за мной, я подкупила китаянку -- капитаншу поплавка и часа в два дня перебралась туда со всем своим скарбом -- одна. Вице-консул, тревожась за последствия приключения, изменил мне в последнюю минуту.

Я часто бывала в подобных местах. Но все они наводят самую горькую, тяжелую тоску. Наиболее богатые напоминают зажиточный буржуазный дом, заставляющий горько сожалеть о семейном счастье. Такое отвращение! И напротив, -- ты себе представить не можешь всего очарования цветочного поплавка. Там, вместе с тяжелыми ароматами духов, вдыхаешь в себя какую-то свежесть весеннего ветерка, порхающего по зеленым травам. А тишина -- ты представляешь себе? А глухой плеск волн широкой реки, неутомимо катящей в ночи свои струи! Женщины эти никогда не разговаривают. Они неподвижны, как идолы, и многие мужчины -- далеко не монахи -- говорили мне, что проводили возле них целые часы в одном только созерцании.

Целый день я просидела, запершись в каюте Звезды Дыма. Моя новая подруга пригласила одну из своих товарок. Они провели со мной часа четыре, занятые тем, чтобы изменить мой облик. Захваченные мною с собой подвески и шелка не пригодились. У Звезды Дыма нашлись получше. Она их мне одолжила. Когда мы с этим покончили, я посмотрелась в зеркало и была совершенно поражена и очень довольна, так как совсем не узнавала самое себя. Хотелось бы мне, чтоб ты видел трагическую маску, в какую превратилось мое лицо. Китаянка разрисовала мне карандашом брови, сантиметра на два выше моих собственных, почти посередине лба. На моем бледном, как у Пьеро, лице -- губы, ноздри были похожи на какие-то маленькие кровоточащие ранки. Сперва мы хохотали как безумные. Потом, сев на пятки, они самым серьезным образом принялись учить меня бесстрастности.