МУТНЫЕ ЛИКИ [1]
Недоконченные воспоминания Андрея Белого об А. Блоке читаются с захватывающим интересом. Хотя в центре этих воспоминаний стоит личность А. Блока, но они безмерно шире своего названия. И тема этих воспоминаний очень глубока. Это -- тема о зорях, увиденных в начале века душами поэтов, чутких к грядущему, настроенных профетически. И ещё так можно обозначить эту тему: Откровения о Софии у Вл. Соловьёва, у А. Блока и А. Белого и отношение этих откровений к предчувствиям грядущей революции. Не есть ли русская революция подлинное откровение Софии в русской жизни? Тут необходимо радикальное изобличение растлевающей лжи, связанной с соблазнительным смешением, чаемого откровения духа, революции духа, с русской внешней революцией 1917 года. А. Белый -- самый большой русский писатель за последние десятилетия, единственный с настоящими проблесками гениальности. А. Блок -- самый, вероятно, замечательный русский поэт после Фета. А. Белый как явление крупнее и значительнее Блока, но Блок более поэт. И вот оба они за годы революции находились во власти соблазнительной лжи, пленены обманчивыми ликами, не сумели различить духов. Оба были одержимы стихией революции и не нашли в себе сил духовно возвыситься над ней и овладеть ей.
Изумителен профетический характер русской литературы. В течение всего XIX века она полна предчувствий грядущей революции, она необычайно чутка к подземным гулам. Пушкина ещё волновала возможность революции в России, и он предвидел её характер. Лермонтов пишет потрясающее стихотворение: "Настанет год, России черный год, когда царей корона упадет". Тютчев все время обеспокоен был проблемой мировой революции. Константин Леонтьев в 80-е годы, в эпоху кажущегося благообразия русской монархии, предсказывает, что Россия заразит коммунизмом Европу и поведет в Европу зараженный коммунизмом Китай. Наконец, Достоевский является уже настоящим пророком русской революции, он до глубины изобличает её духовные первоосновы и дает её образы.
Достоевский окончательно осознал совершающуюся революцию духа, раскрыл её внутреннюю диалектику и предвидел её неотвратимые последствия. Революция духа началась прежде всего в Достоевском, с него началась новая эпоха, как бы новый мировой эон. Даже Вл. Соловьёв в этом отношении не так характерен. Для А. Белого и А. Блока Вл. Соловьёв есть лишь повод для выявления их собственных софианских переживаний и предчувствий. От действительного, в целости воспринятого Вл. Соловьёва оба они очень далеки, и он не признал бы их. Что общего имеет А. Блок с Вл. Соловьёвым как философом, богословом или публицистом, с Вл. Соловьёвым как католиком или православным, устремленным к соединению Церквей? Вл. Соловьёв прежде всего верил в Христа, а потом уже в Софию; А. Блок прежде всего верил или хотел верить в Софию, в Христа же никогда не верил. Что общего имеют оптимисты грядущего А. Белый и А. Блок с замечательным творением профетического духа Вл. Соловьёва -- "Повестью об антихристе"? В этом обращении к грядущему, к грядущей катастрофе Вл. Соловьёв, как пессимист-апокалиптик, изобличает тот антихристов дух, который пленяет А. Блока и А. Белого. Только несколько софианских стихотворений Вл. Соловьёва соединяет с ним А. Блока. Вл. Соловьёв очень интересный по темам, но все же второстепенный поэт, много уступающий в поэзии А. Блоку, и нельзя быть соловьёвцем, признавая в нем только несколько его стихотворений. А. Блок и А. Белый услыхали в Вл. Соловьёве только одно:
Вечная женственность ныне
В теле нетленном на землю идёт.
В свете немеркнущем Новой Богини
Небо слилося с пучиною вод [2] .
И вот ставится вопрос о значении и смысле софианских настроений в русской мистике, русской религиозно-философской мысли, русской поэзии. Ведь софианство Вл. Соловьёва влияет не только на А. Блока и А. Белого, но также на Флоренского, Булгакова, Эрна. Культ Софии очень характерен для русских духовных течений. И знаменательно, что софианское отношение к России и русскому народу принимает два полярно противоположных направления: то видят софийность в русской самодержавной монархии, то видят её в русской революции. И в том и другом случае обоготворяется премудрая женственная народная стихия, белая или красная, правды ждут от женственного стихийного начала в народной жизни, а не от мужественного духа, не от духовной активности человека. У самого Вл. Соловьёва не было этого обоготворения народной стихийности, он никогда не был мистическим народником. Но его интимный культ Софии готовы использовать для обоснования мистического народничества.
В учении Вл. Соловьёва о Софии и в его софианской мистической поэзии была допущена какая-то ложь, которая породила муть в наших духовных течениях. Вл. Соловьёв смешал Софию, Премудрость Божью, Небесную Деву, с земной богиней, с земной женственностью. Потому и возможны стали жуткие остроты о Софье Петровне [3], предмете любви Вл. Соловьёва, в которой Третий Завет -- София сочетается со Вторым Заветом -- Петровым. Потому только и возможны были записочки с подписью "Софи". Потому так мучительна была для Вл. Соловьёва встреча с Анной Шмидт [4], с самым гениальным образом женственности, какой он только знал в своей жизни, и столь непривлекательной, столь для него отталкивающей. София была прельщением Вл. Соловьёва, его романтическим томлением и млением, вечной жаждой встреч и свиданий с Незнакомкой и вечным разочарованием, вечной возможностью смешения и подмен. София не была для Вл. Соловьёва Девой его души, его девственностью, его чистотой и целомудрием, как в учении Якова Беме, самом глубоком и чистом учении о Софии. София Вл. Соловьёва не была Дева, которую утерял человек и которую он должен вновь обрести как свою Virginitat [5]; это -- Женщина, в которой небо слишком смешалось с пучиною вод, с земной стихией. И этот культ Софии не укрепляет, а расслабляет человека, не восстановляет цельности его андрогинного образа, а раздваивает его. Поэтому София может явиться в каком угодно обличий, она может оказаться не только Небесной Девой, но и земной распутной женщиной, может обернуться и "реакционной" и "революционной" стихией русской земли. На этой почве культивируются иррациональные, враждебные Слову, Логосу, мистические течения. Поразительна эта пассивность русских религиозных мистических исканий. Русские ждут нового Откровения, откровения Духа, явления Софии, чувствуют себя пронизанными мистическими токами, отдаются зовам неведомого, таинственного Грядущего, склоняются перед мистичностью русской народной стихии, русской земли. Это с трудом понимают западные люди. Западные люди ставят перед собою активную задачу и делают духовные усилия осуществить её. Их мистика научает их путям духовного восхождения. Их теософия учит их развивать новые органы восприимчивости. Они менее всего понимают состояние ожидания, пассивного мистического трепета перед грядущим. Они или делают революцию, или борются против нее, но не отдаются пассивно её неизреченному мистическому смыслу. Русские же мальчики, настроенные мистически, ждут откровения грядущего, устремляют взоры к новым зорям, ощущают себя окутанными мистической стихией, смысл которой остается для них духовно непонятным и невыразимым. А. Блок более всего импонирует своей "невнятицей", "чревовещанием", неспособностью в Слове, в Логосе выразить свои предчувствия. Это и есть почва для всяких смешений и подмен. Это есть решительное преобладание астральности над духовностью. Когда разразилась революционная буря, А. Блок и А. Белый не в силах были проявить мужественной активности духа, не могли различить духов, они оказались окутанными иррациональной стихией революции, пронзенными её токами, они пассивно ей отдались и пытались увидеть в революции Её , с которой ждали свиданий. Не есть ли это явление того, что они так долго ждали в пассивном состоянии, что предчувствовали ещё тогда, когда в начале века увидели новые зори? Как это соблазнительно, как это утешительно! Наконец что-то великое случилось, таинственная стихия развернулась, противиться ей нет сил. Это -- вечно женственная стихия, премудрая в своей глубине, софийная стихия. Она кажется безобразной лишь на первый взгляд, лишь для рационалистического сознания. От нее нужно ждать правды и красоты новой жизни. Удивительно, что "русские мальчики" (употребляю выражение Достоевского) к женственному началу обнаруживают не активно-мужественное отношение, а пассивно-женственное.