1916
КОММЕНТАРИИ
Впервые: Биржевые ведомости. 1916. 30 сентября (утренний вып.). No 15833. С. 2-3. Печатается по этому изданию с минимальным исправлением опечаток. В издании Н. А. Струве (Бердяев Н. Соч. Париж, 1989. Т. 3. С. 516-528) статья напечатана со значительным числом опечаток; из главки 2 выпал пространный фрагмент. -- А.Ш.
Об отношениях Бердяева и ВИ см. примечания выше. Встреча двух мировоззрений не могла разрешиться положительным компромиссом. Это была встреча во многом противоположных мироощущений. С одной стороны -- аристократический персонализм и философия свободы Бердяева, с другой -- эллинизирующий мыслитель-поэт, блуждающий меж Грецией и Римом. Бердяеву не хватало в ВИ эсхатологической остроты переживании живой жизни, раздражало стремление облечь все, что ни есть на свете, в пластику бестрагедийно-успокоенной формы. Не так ли Лессинг в свое время в знаменитом трактате объяснял на скульптурной группе родосских мастеров Александра, Афинодора и Полидора (обнаружена в 1506 г.) поэтику страдания в терминах пластического усмирения боли и ужаса стоически-благородным предстоянием неизбежной Судьбе ("Лаокоон...", 1766)? Главное в другом: оба мыслителя прекрасно знали, что, по уставу сократического симпосиона, принятому на Башне, где три года председательствовал Бердяев, положено было не вяло кивать друг другу, но яростно спорить и создавать атмосферу агонального многоголосия. Пока между собеседниками есть точки напряженных несоответствий, возможен творческий спор и молчаливое признание голосовой равночестности спорщиков. В этом духе и в спокойной надежде на взаимопонимание написана статья Бердяева.
1 Он, быть может, самый культурный, утонченный и изысканный писатель в России. -- Это и многие другие суждения Бердяева конспективно представлены уже в ранней рецензии 1909 г. на книгу ВИ "По звездам" (см. настоящее издание).
2 Я разумею тяготение всего его существа, всего его творчества к религии женственного божества. -- Здесь уместно привести письмо 14-е из переписки ВИ и Бердяева, которое обозначало высшую точку в их идейном расхождении. В ответ на просьбу ВИ сказать, что Николай Александрович на самом деле о нем думает, Бердяев (в минуту не лучшего для него настроения) пишет довольно резкое письмо, в контексте которого деликатные комплименты статьи превращаются, как говорят, в "достоинства, переходящие в недостатки". Приводим фрагменты из этого письма от 30 января 1915 г.: "Вы все хотели, чтобы я сказал Вам откровенно, что я мыслю о Вас. <...> Думаю я прежде всего, что Вы изменили заветам свободолюбия Лидии Дмитриевны, ее мятежному духу. Ваш дионисизм, Ваш мистический анархизм, Ваши оккультные искания, все это, очень разное, было связано с Лидией Дмитриевной, с ее прививкой. О Вас я очень сильно чувствую вот что: тайна Вашей творческой природы в том, что Вы можете раскрываться и творить лишь через Женщину, через женскую прививку, через женщину-пробудителя. Таков Вы, это роковое для Вас. Творческое начало в Вас падает без взаимодействия с женской гениальностью, Ваша огромная одаренность вянет. Вы сами по себе не свободолюбивы, Вы боитесь трудности истинной свободы, распятия, к которому ведет путь свободы. Вы слишком любите легкое, отрадное, условное, в Вашей природе есть оппортунизм. Вы думаете, что теперь живете в свободе, потому что свободу смешиваете с легкостью, с приятностью, с отказом от бремени. У Вас нет религиозного дара свободы. Вы свободу всегда переживали как демоническое дерзание, и для Вас лично воспоминания о путях свободы связаны с чем-то темным и сомнительным. И в Вашей природе есть робость, которая лишь внешне приправлена дерзновением. Вы всегда нуждаетесь во внешней санкции. Сейчас Вам необходима санкция Эрна или Флоренского. Вы ищете санкции и в личной жизни и в жизни духовной и идейной. Жизнь в свободе -- трудная и страдальческая жизнь, легка и приятна -- лишь жизнь в необходимости. Вам незнакома божественная свобода, у Вас есть лишь воспоминание о демонической свободе. В православии Вы ищете теперь легкой и приятной жизни, отдыха, возможности все принять. И это усталость в Вас, духовное истощение от ложных опытов дерзания. В последние годы Вы живете уже творческими откровениями и подъемами прежних лет. Но сейчас я чувствую, что прежний огонь погас в Вас. Вы стали перекладывать в стихи прозу Эрна. Вы почти отреклись от Ваших греческих, дионисических истоков. И на высоте Вы лишь тогда, когда остаетесь поэтом. Я не люблю в Вас религиозного мыслителя. Ваша необычайная творческая одаренность цвела и раскрывалась под воздействием сначала жизни Лидии Дмитриевны, а потом ее смерти. А в Ваших оккультных исканиях для Вас имела огромное значение Анна Рудольфовна (Минцлова.-- К.И.). Теперь эти пробуждающиеся силы уже не действуют так. Теперь Вы попали в быт и живете под санкцией Эрна, говоря символически. В Вас слишком много было всегда игры, Вы необычайно даровиты в игре. И сейчас Вы очень привлекаете и соблазняете в минуты игры. Но думается мне, что Вы никогда не пережили чего-то существенного, коренного в христианстве. Я чувствую Вас безнадежным язычником, язычником в самом православии Вашем. И как прекрасно было бы, если бы Вы оставались язычником, не надевали бы на себя православного мундира. В Вас была бы языческая праведность. В Вас есть языческий страх христианской свободы, бремя которой не легко вынести. Вашей природе чужда Христова трагедия, мистерия личности, и Вы всегда хотели переделать ее на языческий лад, видели в ней лишь трансформацию эллинского дионисизма. Ваше чувство жизни, Ваше мироощущение в своей первооснове языческое, просто внехристианское, а не антихристианское. Вот в моей природе есть что-то антихристианское, но вся кровь моя пропитана христианской мистерией. Я -- "еретик", но в тысячу раз более христианин, чем Вы -- "ортодокс". Вы совсем не могли бы жить с религией Христа, не знали, что с ней делать, она просто не нужна Вам. Но культ Богоматери очень Вам подходит, сердечно нужен Вам для жизни, для мистических млений. И свое языческое чувство жизни Вы теперь прилаживаете к церкви, как к женственности и земле. Я объявляю себя решительным врагом Ваших нынешних платформ и лозунгов. Я не верю в глубину и значительность Вашего "православия". Простите, что так открыто и резко высказал то, что думаю и чувствую. На это дает мне право наша старая дружба <...> Привет всем Вашим. До свидания. Целую Вас. Любящий Вас Ник<олай> Бердяев" (Из писем к В. И. Иванову и Л. Д. Зиновьевой-Аннибал Н. А. и Л.Ю. Бердяевых // Иванов. Мат-лы, 1996. С. 138-140).
Нельзя обойти и характеристику ВИ в известном мемуаре Бердяева 1940 г.: "В петербургский период мои отношения с ренессансной литературной средой связаны главным образом с Вячеславом Ивановым, центральной фигурой того времени. С ним у меня были долгие дружеские отношения, но было и немало драматических столкновений. Вячеслав Иванов один из самых замечательных людей той, богатой талантами эпохи. Было что-то неожиданное в том, что человек такой необыкновенной утонченности, такой универсальной культуры народился в России. Русский XIX век не знал таких людей. Вполне русский по крови, происходящий из самого коренного нашего духовного сословия, постоянно строивший русские идеологии, временами близкие к славянофильству и националистические, он был человек западной культуры. Он долго жил за границей и приехал в Петербург, вооруженный греческой и европейской культурой более чем кто-либо. В. Иванов -- лучший русский эллинист. Он -- человек универсальный, поэт, ученый филолог, специалист по греческой религии, мыслитель, теолог и теософ, публицист, вмешивающийся в политику. С каждым он мог говорить по его специальности. Это был самый замечательный, самый артистический козёр (калька с фр. "causer" -- рассказчик.-- К.И.), какого я в жизни встречал, и настоящий шармёр (калька с фр. "charmeur" -- чаровник.-- К.И.). Он принадлежал к людям, которые имеют эстетическую потребность быть в гармонии и соответствии со средой и окружающими людьми. Он производил впечатление человека, который приспосабливается и постоянно меняет свои взгляды. Меня это всегда отталкивало и привело к конфликту с В. Ивановым. В советский период я совсем с ним разошелся. Но в конце концов я думаю, что он всегда оставался самим собой. Он всегда поэтизировал окружающую жизнь, и этические категории с трудом к нему применимы. Он был всем: консерватором и анархистом, националистом и коммунистом, он стал фашистом в Италии, был православным и католиком, оккультистом и защитником религиозной ортодоксии, мистиком и позитивным ученым. Одаренность его была огромная. Но поэтом он был ученым и трудным. Как поэт он стоит ниже А. Блока. Прежде всего он был блестящий эссеист. Более всего его соблазняло овладение душами. Петербургский период моей жизни очень связан с В. Ивановым и его женой Л. Д. Зиновьевой-Аннибал, рано умершей. Так называемые "среды" Вяч. Иванова -- характерное явление русского ренессанса начала века. На "башне" В. Иванова, так называлась квартира Ивановых на 7 этаже против Таврического сада, каждую среду собирались все наиболее одаренные и примечательные люди той эпохи, поэты, философы, ученые, художники, актеры, иногда и политики. Происходили самые утонченные беседы на темы литературные, философские, мистические, оккультные, религиозные, а также общественные в перспективе борьбы миросозерцании. В течение трех лет я был бессменным председателем на Ивановских средах. В. Иванов не допускал мысли, чтобы я когда-нибудь не пришел в среду и не председательствовал на симпозиуме. По правде сказать, я всегда себя считал довольно плохим председателем и удивлялся, что мной как председателем дорожат <...> Когда я вспоминаю "среды", меня поражает контраст. На "Башне" велись утонченные разговоры самой одаренной культурной элиты, а внизу бушевала революция. Это было два разобщенных мира. Иногда на "среде" появлялись представители революционных течений, например Луначарский, напоминавший о символе "серп и молот". Однажды, когда "среда" была особенно переполнена, был произведен обыск, произведший сенсацию. У каждой двери стояли солдаты с ружьями. Целую ночь всех переписывали. Для меня это не было новостью. Но в общем культурная элита была на "Башне" изолирована. "Мистический анархизм", существовавший короткое время, нисколько не приближал к социальному движению того времени. Единственное, что верно, так это существование подпочвенной связи между дионисической революционной стихией эпохи и дионисическими течениями в литературе. В. Иванов был главным глашатаем дионисизма. Он самый замечательный специалист по религии Диониса. Стихи его полны дионисическими темами. Он любил говорить, что для Ницше дионисизм был эстетическим феноменом, для него же это религиозный феномен. Но сам В. Иванов не может быть назван дионисической натурой. Употребляя романтическую терминологию, можно сказать, что он не столько "натура", сколько "культура", он жил в отражениях культурных эпох прошлого. Менее всего он революционная натура" (Бердяев Н.А. Самопознание. Опыт философской автобиографии. М., 1991. С. 154-156).
Этот и также другие фрагменты из "Самопознания" цитирует и комментирует О. А. Шор; для удобства приведем ее текст целиком: "На стр. 114 "Самопознания" Н. Бердяев пишет: "Вяч. Иванов, самый большой знаток религии Диониса, определяет дионисизм как экстаз, для которого важно "как" и безразлично "что". Вот это мне всегда было чуждо". Безразличное отношение к ЧТО было столь же "чуждо" ВИ как и Бердяеву. Вождь русского религиозного символизма всю жизнь всматривался, вчувствовался, вдумывался в "реалиора", в реальнейшее инобытие. На стр. 168 читаем: "В. Иванов был главным глашатаем дионисизма. Он самый замечательный специалист по религии Диониса. Стихи его полны дионисийскими темами. Он любил говорить, что для Ницше дионисизм был эстетическим феноменом, для него же это религиозный феномен". На стр. 163 Бердяев предупреждает: "Русский ренессанс требовал возврата к древним истокам, к мистике Земли, к религии космической. В. Иванов почти отождествлял христианство с дионисизмом". Как-же согласовать все эти утверждения? Если дионисизм -- экстаз, для которого важно только КАК, то каким же образом это "как" является "религиозным феноменом", да к тому же еще и христианского типа?
Здесь невозможно, разумеется, разбирать по существу исследованье ВИ о дионисизме, но можно вкратце ответить Бердяеву собственными словами автора "Эллинской религии страдающего бога": "Дионис для эллинов -- ипостась Сына, поскольку он -- "бог страдающий". Для нас же, как символ известной сферы внутренних состояний, Дионис, прежде всего,-- правое как, а не некоторое что или некоторый кто, -- тот круг внутреннего опыта где равно встречаются разно верующие и разно учительствующие. <...> Ясно, что дионисийский восторг не координируется с вероисповеданием, вследствие иного принципа классификации религиозных явлений, в подчинении которому он находит свое место не в ряду вер и норм, а в ряду внутренних состояний и внутренних методов" <...>. "Не подлежит сомнению, что религия Дионисова, как всякая мистическая религия, давала своим верным "метафизическое утешение" именно в открываемом ею потустороннем мире и отнюдь не в автаркии "эстетического феномена" <...> Она первая в эллинстве определила своим направлением водосклон, неудержимо стремивший с тех пор все религиозное творчество к последнему выводу -- христианства" ("Дионис и Прадионисийство". Баку, 1923. Предисловие, стр. V.). "Церковная христология в принципе не была чужда эллинской мудрости; камнем преткновения была личность "Галилеянина", как по легенде Юлиан называл Христа Иисуса. Верою в эту личность и ее единственное значение жило и победило мир христианство, но здесь язычество перестало его понимать". ("Дион. и Прад", стр. 182).
Достаточно этих трех цитат, чтобы увидеть всю несостоятельность интерпретации Бердяева, этого замечательного мыслителя, которого обуреваемость собственными исканиями и идеями зачастую лишала возможности усваивать чужие высказыванья. Говорить об этом не следовало бы, если б замечания Бердяева относились только к бурным спорам начала века; но суждения его носят общий характер и напечатаны они в последней парижской книге философа -- "Самопознание", написанной в сороковых годах и вышедшей посмертно. На слова Николая Бердяева по сей день ссылаются, их и в будущем станут повторять, приписывая ВИ несуразные заявления. Поэтому слова те нельзя было обойти молчанием" (II, 707-708).