Тогда X. не могъ передать запечатаннаго конверта, такъ какъ М. незналъ адреса Анюты. И письмо завалялось, X. забылъ о немъ. Въ приложенномъ, по прежнему запечатанномъ письмѣ оказалась просьба выслать нелегальную литературу по нѣсколько экземпляровъ каждаго названія, причемъ имѣлся и самый списокъ книжекъ...
Жандармскій офицеръ и товарищъ прокурора потребовали отъ X. назвать фамилію "Анюты". Онъ отказался. И участь его была рѣшена. Его сослали на пять лѣтъ въ Восточную Сибирь.
Онъ никогда не былъ революціонеромъ, всегда стоялъ внѣ партій.. Его черезчуръ увлекала наука... Жилъ онъ одиноко, не посѣщалъ даже студенческихъ вечеринокъ... Но онъ былъ очень добрый, застѣнчивый человѣкъ и не умѣлъ отказывать, когда его о чемъ-нибудь просили... Вотъ и всѣ его преступленія... И тѣмъ не менѣе его судьба сложилась много трагичнѣе судьбы товарищей, принимавшихъ участіе въ революціонномъ движеніи...
Унылая квартира оказалась у X... Маленькая, грязная, бѣдная комнатка, заваленная книгами, много фотографическихъ негативовъ... Мебели, кромѣ уродливой деревянной кровати, стола и двухъ стульевъ никакой. За то на подоконникѣ стоялъ какой-то обломанный черепокъ съ какими-то сгустками, плавающими въ водѣ...
-- Что это такое?-- спросилъ я.
-- А это у меня хозяйка уголовная поселенка, нѣмка изъ Риги -- удивительно аккуратная особа,-- отвѣчалъ онъ. Когда я нанялъ у нея комнату, то много бродилъ взадъ и впередъ, какъ это дѣлаютъ арестанты въ тюрьмѣ... Меня давила воющая тоска. Знаете, здѣсь страшное одиночество... Понимаете-ли вы, что значить одиночество?.. Когда страшно вернуться домой, страшно этихъ стѣнъ... Страшно за самого себя, за будущее... Выдержишь-ли? И бродишь по комнатѣ и плюешь, чертъ его знаетъ отчего, въ уголъ... Даже на воздухъ выйти не хочется... Все равно -- одно и то-же... Вотъ моя нѣмка смотрѣла, смотрѣла и говорить: перестаньте плевать въ уголъ, безпорядокъ заводите... Я и пробовалъ удержаться, да никакъ не могъ: забудешься и снова плюешь, точно бездѣльникъ, плюющій въ потолокъ... А она все напоминаетъ... Только однажды, представьте себѣ, бродилъ, бродилъ и опамятовался. Гляжу и глазамъ не вѣрю, что надѣлалъ: проклятая нѣмка повыбирала изъ моихъ книгъ самыя любимыя, а слѣдовательно въ самыхъ лучшихъ переплетахъ я разложила ихъ по всѣмъ четыремъ угламъ. Я самыя лучшія книги и оплевалъ! Бросился я къ ней.-- Что вы надѣлали, зачѣмъ разложили книги по угламъ? Посмотрите, въ какомъ онѣ видѣ! А она въ отвѣтъ:-- "Это я нарочно! Ничто не помогаетъ, я вамъ черепокъ давно поставила, а вы его не замѣчаете, вотъ и придумала"!
И представьте себѣ эта нѣмецкая изобрѣтательность, какъ ушатомъ холодной воды подѣйствовала.-- Что-же я въ самомъ дѣлѣ дѣлаю, книги свои забросилъ, оплевываю! Отрезвился.-- Рѣшилъ чѣмъ-нибудь заняться, сталъ плевать въ черепокъ. Сначала сдѣлался фотографомъ. Кромѣ меня никого другого здѣсь не было. Снималъ разную мѣщанствующую публику, принимающую позы, гримасничающую передъ зеркаломъ... Скучно это было, но вѣдь на пятнадцать рублей казеннаго пособія было и немыслимо существовать...-- Цѣны тутъ страшныя... Потомъ сталъ писать письма даромъ и за деньги, а затѣмъ сдѣлался подпольнымъ ходатаемъ! Да, друже, не думалъ я, что мнѣ,-- окончившему университетъ,-- прійдется заниматься "аблакатурой". Но въ ней хоть нѣкоторое успокоеніе находишь! Строчишь прошенія, жалобы, дешево и сердито, иногда добиваешься правды на грошъ... на цѣлковый ея здѣсь не найдешь!.. Самъ господинъ присяжный повѣренный больше чѣмъ на двугривенный, какъ ни бейся, не достучится... А въ общемъ скверно живу, черезчуръ одиночество меня давитъ...
Мы пошли бродить по городу, переѣхали лодочкой на кладбище, раскинутое у самаго берега по плоскогорью тайги, осмотрѣли черные кресты могилъ политическихъ... Все было заброшено и уныло...
-- "Государственный" такой-то,-- читалъ я надписи на черныхъ крестахъ....-- "Дорогому нашему товарищу такому-то, уставшему жить отъ крѣпко любившихъ друзей"...
-- Ну, пойдемъ отсюда,-- сказалъ X.,-- я чувствую, что, оставшись въ своей комнатѣ, снова начну плевать... Вѣдь, я здѣсь теперь совершенно одинъ, остальныхъ политическихъ перевели въ глухія деревни, по дикимъ циркулярамъ и предписаніямъ генералъ-губернатора... Не съ кѣмъ перекинуться словомъ... Я случайно, благодаря тяжелой болѣзни, уцѣлѣлъ въ этомъ райскомъ городѣ... Да! Уже темнѣетъ, пора по домамъ. Идите скорѣе на пароходъ!..