- Да.
- Вы сердитесь?
- Да. Не на Милли. Если вы видели Пана, почему бы ей и не увидать Диониса. Нет, я сержусь на эту Дженкинс. Она говорит, что, если Милли вернется, мы не должны принимать ее обратно.
- Как глупо!
- Да. И это еще не все. Скверно то, что эта Дженкинс начинает вербовать себе сочувственниц. Она хочет восстановить церковное богослужение и празднование воскресенья. Вот, увидите, зимой у нас пойдет религия, и опять воскреснут все старые недоразумения и распри.
- Да, наверное, - подумав, подтвердила Эйлин. - Мы расколемся на тех, кто трусит, и на тех, кто не трусит. Если вдуматься, мы поймем, что всеми нами владеет страх. Я сама испытывала его сегодня, и Милли тоже, и Клара Дженкинс, и все, кто с ней - каждая по-своему. И каждой приходится по-своему бороться с ним. - Она запнулась, потом продолжала:
- А вы сами? Вы испытали его?
- Да, в первый раз в жизни. Не дальше, как десять минут тому назад.
Над деревьями плыла луна, и Эйлин явственно видела лицо своего спутника. - В самом деле? - переспросила она. - Не могу себе представить. Это не может быть страх перед Паном, или Дионисом, перед Землей, или людьми. Нет. И тем не менее, самый ужасный из всех - страх перед идеей. Чего же вы боитесь?
- Вас, - ответил Трэйль и, быстро отвернувшись, зашагал по направлению к реке.