Таким образом, Милли, вернувшись в дождливый октябрьский вечер, нашла, что оправданий от нее никто не требовал. Бланш встретила ее ласково и вопросов никаких не задавала; после заката солнца к ним пришли Джаспер Трэйль и Эйлин и отнеслись к блудной дочери с дружелюбием, новым для нее и потому особенно приятным. Решено было, что она на другой же день снова пойдет на мельницу. Но в школе, напротив, ей готовили иной прием.
Наиболее энергичные из дженкиниток, позабыв на этот вечер о молитве, требовали немедленного извержения из лона общины паршивой овцы, грязнящей своей близостью других. Каждая из этих фурий с чистой совестью могла заявить, что она неповинна в грехе Милли, и каждая жаждала первой бросить в нее камень.
Страсти слишком раскипелись и перелились, наконец, на улицу. С дюжину оскорбленных в своей добродетели воинствующих христианок обступили домик Гослингов и принялись колотить в дверь. Они пришли обличить грех и насильно вышвырнуть грешницу из общины. Каждая в душе почитала себя невестой Христовой.
Дверь отворилась. На пороге стоял Джаспер Трэйль.
- Мы пришли, чтобы прогнать паршивую овцу, - высоким резким голосом воскликнула мисс Дженкинс.
- О чем вы говорите?
- Она должна быть извержена из нашей среды, - еще звонче закричала мисс Дженкинс, и ее спутницы хором повторили: - Извержена!
- Она виновна столько же, сколько ваша праматерь Ева, - возразил Трэйль. - Разойдитесь по домам и не глупите.
- В нем дьявол сидит, - закричала нараспев мисс Дженкинс, - сам Господь посылает нас отстоять Его честь и славу. И человека этого мы тоже не можем терпеть в своей среде.
- Долой его! Долой его! - закричали другие. Они были так взвинчены, что в этот момент готовы были пойти на мученичество.