-- Какъ встрѣтимъ ручеекъ, такъ и чай пить будемъ, -- говорю я Иванъ Григорьичу.
Но ручейка не было. Среди обглоданнаго скотиной тощаго кустарника валялись облѣпленные мохомъ валуны. Тамъ и сямъ изъ-подъ тощей почвы высовывался голый черепъ матерой скалы, горной породы, слагавшей эту каменистую страну. Въ канавѣ и болотцахъ стояла ржавая вода, и, поглядывая на нее, я думалъ объ Александрѣ Македонскомъ, которому принесли воду изъ лужи, а онъ ее вылилъ.
-- Ежели ручья не будетъ, станемъ эту воду пить,-- говорю я спутнику.-- Прокипятимъ и ладно.
-- И выпьемъ. Дивлюсь я только, сколько тутъ озеръ и болотъ, а ручьевъ нѣтъ,-- говоритъ Иванъ Григорьичъ.
-- А вотъ постойте, врѣжемся поглубже, такъ и рѣчки потекутъ,
Должно быть мы выпили-бы чаю на болотной водѣ, еслибы мужикъ, работавшій на дорогѣ, не указалъ намъ "чуда природы".
Возлѣ дороги на голомъ камнѣ лежала плитка сланцу. Поднявъ этотъ черепокъ, мы увидѣли въ камнѣ трехгранную ямку, наполненную чистой холодной водой. По непримѣтной щели сочилась она изъ камня, скатываясь на мохъ прозрачной слезой. Возлѣ лежалъ берестяной ковшичекъ, сдѣланный кѣмъ-то на потребу прохожихъ.
-- Наши знаютъ, -- говорилъ мужикъ,-- какъ въ городъ или оттолѣ идутъ, завсегда тутъ пьютъ. Изъ камня Богъ выжалъ,-- продолжалъ онъ, усаживаясь въ канаву съ цѣлью отдохнуть и покалякать.
Иванъ Григорьичъ наломалъ сучьевъ и сложилъ маленькій огонь, но о томъ, что костеръ горѣлъ можно было судить только по жидкому дыму, стлавшемуся по сѣрому камню -- такъ ярко озаряло солнце сѣрый сѣверный пейзажъ. Низкій кустарникъ не давалъ тѣни, и мы лежали на солнопекѣ, посматривая скоро-ли вскипитъ чай, да калякая съ мужичкомъ о дорогѣ, о ихъ житьѣ-бытьѣ и о прочихъ разностяхъ Иванъ Григорьичъ разстегнулъ сакъ и вынулъ харчи, состоявшіе пока изъ булки, сыру и колбасы, и когда изъ прямого носа чайника показалась струйка пара, мы могли наконецъ залить мучительную жажду.