-- Въ казнѣ.
Опять долгое размышленіе, только слышно чмоканье полужидкаго тѣста. Возлѣ на столѣ лежало рѣшето, сквозь которое карелка просѣивала муку, прежде чѣмъ валить ее въ кадушку, а на низкой скамеечкѣ стояло деревянное корытце съ пшенной уже успѣвшей высохнуть кашей, и другое съ мелкой, кое-какъ вычищенной рыбой.
Приготовивъ квашню, баба начала лѣпить "кокачи". Скругливъ комокъ тѣста, она разбивала его въ лепешку, насыпала въ середку сухой каши или клала нѣсколько рыбокъ и затѣмъ защипывала въ длинный пирожокъ. Изъ оставшагося тѣста она накатала нѣсколько хлѣбовъ, присыпая мукой и стараясь придать имъ красивый круглый видъ.
Въ углу избы въ русской печи трещалъ огонь. Она дала догорѣть хворосту, тщательно сгребла уголья, смела крыломъ золу и, помазавъ "кокачи" какимъ-то сусломъ, посадила всю стряпню въ печь, прикрывъ отверстіе ея заслонкой. Грязно и противно было тѣсто, каша и рыба, но готовила карелка удивительно чисто: она то и дѣло подходила къ рукомойнику въ углу и мыла руки надъ большимъ ушатомъ.
Черезъ четверть часа "кокачи" были готовы Баба вытащила ихъ и, выбравъ какой получше, подала мнѣ.
-- На, покушай горяченькаго пирожка.
Какъ описать ея изумленіе, когда я отказался.
-- Спасибо, тетка, сытъ!
-- Покушай, это кокачъ!
-- Спасибо, сытъ!