— Я слушаю, — сказал командарм.
— Отправить меня надо… — промычал раненый, с трудом двигая стянутыми губами… — Может, что сделают мне… если вовремя захватить… — Он осторожно положил серую руку на бинт, на то место, где были недавно его глаза.
— Машины не ходят, товарищ командующий, — объяснил хирург, — а наш обоз еще не вернулся.
— Дайте ему моих лошадей, — сказал командарм. — Прикажите сейчас же…
— Спасибо, товарищ генерал, — выдавил раненый, и это прозвучало у него как «аипо афариш енеал».
Врач вышел, чтобы распорядиться, и несколько секунд в палате все молчали. Генерал снова поочередно оглядывал своих неожиданных соседей; молоденький боец с округлым, миловидным лицом, стоявший в дверях, смотрел на командующего так строго, что Рябинин задержался на нем дольше, чем на других. Он думал о том, как, видимо, тяжело было его людям, пострадавшим в безнадежной, казалось им, атаке, — их осведомленность о ней ограничивалась их зрением и слухом… Бойцы ничего не знали об истинной своей роли в наступлении, и их жертвы представлялись им бесплодными…
Генерал пошевелился на носилках, и сестра бросилась к нему, чтобы помочь.
— Не надо… Ничего… — сказал Рябинин.
Его охватило тревожное сомнение, словно ему показалась слишком дорогой цена не достигнутого еще успеха. Сражение, спланированное им в тишине штаба, стало судьбой многих людей, едва лишь прогремели первые выстрелы. И если в тактических расчетах командарм оперировал преимущественно такими величинами, как количество активных штыков, огневая мощь, техническая оснащенность, — то в минуты, когда он встречался со своими активными штыками, они превращались в его живых спутников. Понимая их лучше, казалось ему, чем кто-либо другой, он почувствовал неотчетливое желание уйти от десятков глаз, в которых прочитал недоумение.
«Я, наверное, ослабел… — подумал он. — Как некстати, что я ранен!..»