— Как настроение, орел? — спросил Рябинин в трубку. — У меня хорошее… — Он слушал, жуя потрескавшимися губами. — Ты не подведешь, я знаю… Да и глубина там — полметра, три четверти… Ты не подведешь, орел… — Командующий закивал головой и громко, радостно закончил: — Действуй, полковник! За Родину, за Сталина!
Волошин встал и взволнованно прошелся по комнате; желтый свет лампы сверкал на его бритой круглой голове.
— Лихо! — пробормотал он.
Командующий лег на подушки и, казалось, к чему-то прислушивался, затем взял с табурета серебряные часы.
— Еще пять минут осталось, — сказал он, но в ту же секунду в комнате послышался отдаленный артиллерийский грохот, дробный, глухой.
— Отставать начали, — удивился Рябинин и положил часы на место.
Канонада шумела за окнами, словно где-то обваливались горы.
— Бог войны играет! — сказал Волошин и засмеялся. — А вы говорили: неопасный пациент! — закричал он Юрьеву.
Рябинин скупо улыбнулся, подумав о том, что канонаду слышат все в медсанбате, что она разбудила, быть может, Никитина и сержанта с цыганскими глазами. Волошин шагнул к окну и резким движением сорвал плащ-палатку. На дворе было утро. Солнце, устремившееся в угол, осветило командарма… Жмурясь, он все еще улыбался, но лицо его мгновенно посерело, как будто запылилось…
— Сергей Антонович, сейчас же пожалуйте на перевязку, — проговорил Волошин.