Он испытывал одновременно и нестерпимое сострадание, и смутное чувство своего превосходства над раненым, словно то, что произошло со связистом, не могло случиться с ним самим.
— Тут меня и найдешь, — проговорил боец устало.
— Я мигом, — повторил Николай.
Он вскинул на плечи катушку, взял сумку, с инструментами и побежал, чувствуя непонятный стыд и облегчение.
Снова пошел дождь, на этот раз крупный и частый. Вскоре серая, сплошная штриховка ливня обесцветила все окружающее, как будто смыла с него краску. Неяркое свечение множества разбивающихся капель поднималось над землей. Дождь быстро усиливался, и полянка, трава, одинокие деревья начали излучаться.
Николай запыхался и бежал медленно, тяжело, теперь, к тому же, он был нагружен сверх меры. Помимо винтовки, двух гранат, вещевого мешка, патронов, противогаза, он нес катушку с проводом и линейную сумку. Дождь, стучавший по каске, оглушал его.
— Вот дьявольщина! — громко, однако без особенной злобы, сказал Николай.
Он уже так промок раньше, что ливень его мало беспокоил. Но шум в ушах и вода, стекавшая с козырька, мешали смотреть. И Николай низко наклонялся, следя за кабелем, проложенным по земле.
Минометный обстрел прекратился, и Уланов заметил это даже с некоторым опозданием.
«Что, взяли?» — подумал он, приятно сознавая свою смелость и удачливость.