— Клевайчук убит, — продолжал Белозуб. — Половину обеда мы вчера на снег вылили… Как на блюдечке, сидели под минами.
— Стой, говори по порядку, — сказал Богданов. — Садись.
Майор помолчал, словно раздумывая над приглашением. Он испытывал отчаянную решимость и был готов ко всему.
— Товарищ полковник, нельзя нам наступать! — заговорил Белозуб горячо и доверительно. — Шестые сутки бьем в одно место и, как ни сунемся, — кулаки в крови. У немцев каждый метр пристрелян, и всю нашу тактику они на своей спине изучили. От Каширы их гнали, а теперь выдохлись… Люди под огнем спят, в атаке спят, просыпаются от раны…
— Что вы сделали? Понимаете? — перебив Белозуба, негромко сказал комдив. Он перешел на «вы» и не заметил этого.
— Да ты иностранец, что ли? — громко, переходя на крик, спросил Машков и стукнул по столу ладонью.
Сон соскочил с начальника подива. — Иностранец, спрашиваю? — Он стукнул еще раз, сильнее, и вазочка с сахаром подпрыгнула на столе. — Сколько нашей земли еще под немцами!.. Это тебе известно?! Стон по всей земле стоит… Это известно? Да ты с неба свалился, что ли? Кто… кто наступать будет, если мы выдохлись?
Машков вышел из-за стола, и от движения его шинели опрокинулся стул. Красивое лицо комиссара с выпуклыми черными глазами потемнело от прилива крови.
— Кто погонит фашистские орды? — Начальник подива не выбирал слов, но память подсказывала их привычные сочетания. — Изверги, потерявшие облик человеческий, жгут, насилуют, вешают… на временно захваченных территориях… Кто немцам морду бить будет, если мы выдохлись?
— Все ясно, — сказал Белозуб другим, усталым голосом и отвел глаза в сторону.