— А я совсем не убежден, Александр Аркадьевич, — сказал Богданов.
Чувство, которое потрясло его в эту минуту, больше всего походило на инстинкт самосохранения. Но это не был узкий, замкнутый в себе инстинкт, распространяющийся только на одну личность. Родина — вот что занимало теперь все мысли Богданова. Он ощущал себя ее частицей, ее хозяином наравне с миллионами других — и поэтому ее слугой, одним среди многих. Это было то новое чувство отношения к своей стране, высокая степень которого отличала молодого полковника от Веснина.
С первых же дней зимних сражений, начавшихся у самой Москвы, Богданова не покидало до недавних пор величайшее напряжение. После страшных летних месяцев Красная Армия наконец одолевала врагов, теснила и отбрасывала их на запад. Поэтому все, что делал теперь Богданов, он делал так, словно от него, только от него зависел исход этого решающего усилия.
— Комиссар, — сказал он, обращаясь к Машкову, — ты ведь был с нами под Каширой…
— Точно, приехал туда прямо из госпиталя.
— Ты помнишь, как дивизия дралась? — громко и сильно заговорил полковник. — Я не узнавал людей, которые летом теряли голову при одном слове: «танки». Ты помнишь Венев? Мы все были напористые, веселые и злые.
— Люди не изменились, товарищ полковник. Это я твердо знаю, — сказал начальник подива.
— Что же все-таки произошло?
— Сила наступления постепенно убывает. Это закон, — сказал Веснин, как бы поучая Богданова.
— Да, да, я помню, — нетерпеливо заметил комдив.