«Против забастовщиков, приносящих огромный вред населению, будут приняты самые решительные меры. Все, кто запятнает себя участием в политической забастовке против новой власти, объявляются изменниками революции и народа. Они будут немедленно отправлены к воинскому начальнику, а те, которые пользуются казенными квартирами, будут немедленно выселены из этих квартир. Лица, призывающие к забастовке, будут арестовываться революционным комитетом. Так поступят со штрейкбрехерами революции».
Саботаж был сломлен. Большинство служащих приступило к работе.
Однако контрреволюционеры не унимались. В городе участились террористические акты. Жертвой одного из них едва не стал и Куйбышев.
В то время ревком помещался в так называемом «Белом доме». Прежде, до революции, когда в нем жил губернатор, это был тихий барский особняк, где появлялась лишь избранная публика. Теперь же в нем кипела жизнь. Ранним утром сюда тянулись рабочие в промасленных блузах — посланцы фабрик и заводов, крестьянские ходоки с мешками и сумками за плечами, красногвардейцы в ватниках, перехваченных солдатскими ремнями, советские служащие, партийцы, просто горожане. Все шли в ревком за советом и помощью, с жалобами и донесениями. Новая жизнь ежедневно и ежечасно ставила перед людьми все новые вопросы, требовавшие немедленного ответа, и каждый стремился получить его у своей, советской власти. Приходивших в ревком принимали, выслушивали, с ними беседовали, вникали в их нужды, оказывали им содействие.
Жизнь била ключом в ревкоме. И душой его был Куйбышев, или, как его в те дни самарские большевики попросту называли, Валериан.
С утра у подъезда ревкома и по всем его комнатам и коридорам раздавалось:
— Валериан в ревкоме?
— Куда ушел Валериан?
— Как бы нам добраться до товарища Куйбышева?
В кабинет Куйбышева заходили посетители в одиночку и группами. И всех Валериан Владимирович внимательно выслушивал, всем давал советы. Беседы с посетителями чередовались совещаниями, заседаниями. И так каждый день с утра до глубокой ночи работал Куйбышев, работал, увлекаясь и увлекая других, работал без отказа и, казалось, без устали. Лишь иногда, освободившись от очередного посетителя, он закуривал папиросу, вставал из-за стола и, слегка сутулясь, в задумчивости тихо шагал по кабинету. А потом, как бы отгоняя усталость, встряхивал пышноволосой головой и вновь принимался за работу.