-- Разно... Кто на пять, кто на десять лет. А кто и насовсем.
-- Подходяще, -- опять засмеялся старик. -- Присаживайтесь. Чего стоите на ногах? В ногах правды нет...
Постукивая котелками, поселенцы притулились к землянке.
Солнышко из-за леса через речку бросало на деревню уже последние бледно-золотистые лучи. А неподалеку от землянки, где-то сзади, в перелеске, все еще раздавались малиновые звоны тонкоголосых вечерних птиц. Серая пичуга сидела совсем близко от мужиков, на крайней березке, и настойчиво просила: "выпить... выпить... пить-пить!". Вверху, над головами мужиков, в далеких лиловых небесах перекликалась запоздавшая стая гусей: "га-га-га!.. га-га-га!.." От села доносились крики баб и ребятишек, лай собак и мычание скота, только что миновавшего поскотину и скрытого от поселенцев густым облаком пыли. Коровий рев гудел уже по деревенской улице, а серое облако пыли все еще стояло над проселочной дорогой, над поскотиной и, расплываясь в стороны от проселка, тянулось к землянке и било в лица мужиков знакомыми запахами их родных деревень: полынью, навозом, полевыми травами и парным молоком.
Усталые, вспотевшие и пропыленные, поселенцы долго сидели молча. Жадно глотали они дурманящие запахи деревенской пыли, тоскливо поглядывали на деревню, на речку и на березовый лес, плотной стеной обступивший деревню с трех сторон. Вспоминали покинутые родные гнезда -- такие же шумные и пыльные в этот вечерний час.
Русоволосый и долгоносый рязанец уперся простоватыми серыми глазами в глухую стену леса и, вздохнув, сказал:
-- Сторона... язви ее!..
Старый бродяга повернул к нему мохнатое свое лицо и, оскалив гнилые зубы, засмеялся:
-- А что?
-- Да как же, -- раздумчиво ответил рязанец. -- Семьдесят верст отмахали, а хоть бы одна русская душа попалась! Одни киргизы... и то редко... Глухомань!