-- Никого и ничего ты не приметишь... ежели я не пожелаю...
Степан опрокинул пустую чашку на стол:
-- Аминь!
Тонкие ноздри продолговатого носа с горбинкой вздрагивали от приступа озорного смеха. Но он сдерживал в себе этот смех. Все еще чего-то боялся. Все еще с опаской поглядывал на икону. Не торопясь, жевал хлеб с желтой икрой, бросал косые взгляды на долговолосого святого, изображенного на иконе, боясь -- как бы чего дурного не вышло.
Игнат тоже залпом выпил свою водку. Тоже не спеша прожевал омуля с хлебом, передал чашку молодому послушнику и, поднимаясь с места, спросил:
-- Которых велели приводить? Купчих?.. Аль тех, чиновниц... что в прошлый раз тут были?
Паренек суетливо налил в чашку водки, быстро опрокинул ее в свое горло и начал кидать себе в рот маленькие кусочки хлеба. Он торопливо рвал от ломтя эти кусочки, крутил головой и сыпал скороговоркой:
-- Ух, и загуляют сегодня! По всем приметам вижу: закрутят на всю ночь!.. И купчих велели и тех двух -- чиновниц... Четверо их, потому и баб четырех требуют. Иди, брат Игнат, волоки их... Уезжают они завтра, бабы-то... Слышь? Мигом велели!.. Губернатор ужо было и мундир скинул... Да архирей заартачился... Нехорошо, говорит, при дамах... Оденься, говорит, ваше сиятельство.
Обращаясь к Степану, Игнат пояснил:
-- Здешний-то губернатор -- граф. Потому архирей всегда величает его сиятельством.