Пока происходил разговор с архимандритом, у Степана в груди словно метель бушевала. Слушая ласковые слова настоятеля, ему хотелось сказать этому бородатому здоровяку что-нибудь обидное, горькое, да сказать так, чтобы он со стыда сгорел. С языка несколько раз готов был сорваться намек на то, что он, Степан, знает о хмельной и бесстыдной пирушке вот в этих самых покоях и о пляске самого архимандрита с купчихой. Степан готов был уже сказать первые слова:
"По всему видать, ваше преосвященство, что у вас тут: каков поп, таков и приход..."
Да вспомнил Степан слова брата Игната, которые тот сказал ему на прощание, провожая из своей кельи, после той пирушки:
-- Язык-то прикуси, Степан. Помни, сболтнешь одно слово где-нибудь и голову потеряешь. За такую болтовню здесь жизни лишают человека...
Вспомнил это Степан и, охваченный страхом, действительно язык прикусил.
Стоял сейчас. Слушал настоятеля и угрюмо молчал.
И только по дороге из монастыря он раздраженно проговорил:
-- Жди от них, сукиных детей, управы... Станут они монахов судить... Как же!.. Все они гулеваны, а не угодники, язвом бы их язвило...
Немного помолчав, Степан добавил:
-- Тоже... владыка!.. Пустили козла в огород капусту стеречь... Тьфу!.. Такой же охальник!