-- Что чуешь-то, дядя? Аль нога действует?
-- Исцелилась моя ноженька... исцелилась! -- твердил Степан, наваливаясь всем туловищем на монахов и городовых, поддерживающих его. -- Чую я, братие... чую!..
-- Давно она у тебя без владения-то? -- допрашивал Игнат.
-- Давно, братие, давно... Годов пятнадцать не чуял ее!.. А сейчас чую!.. Сымайте костыль, братие!.. Отвязывайте!..
Костыль отвязали.
Степан судорожно вытянул ногу вперед, потом встал на обе ноги. Выхватил у городового старый деревянный обрубок-костыль, обвязанный ремнями, и, подняв его над головой, захлебываясь, закричал:
-- Вот он, вот... братие... Православные!.. Пятнадцать годов ковылял я на нем!.. Пятнадцать годов страждал, братие!.. Теперь чую свою ноженьку... Чую!.. Дайте поклониться угоднику... дайте!..
Он рванулся из рук городовых и монахов, повалился на колени, закрестился и завыл, кланяясь в пол:
-- Осподи! Батюшка!.. Помилуй грешных... Исусе Христе!.. Осподи!..
Быстро сгрудившаяся вокруг саркофага толпа замерла. А там, у входа, все еще напирали и галдели. Здесь же стояли ошеломленные, радостно взволнованные, прислушивающиеся к каждому звуку, летевшему от саркофага. Несколько голосов крикнули: