После долгого молчания Петровна вытерла рукавом слезы и, с трудом выдавливая слова, спросила:
-- Степа... зачем ты это сделал?.. Зачем изгалялся надо мной... над миром?..
Понимал Степан вину свою и горе жены. Долго сидел молча.
Изредка покрякивал и сморкался. А Петровна вновь залилась слезами. Тогда Степан громко кашлянул и растерянно заговорил, стараясь оправдаться перед женой:
-- Не от озорства ведь это, Настенька... Сам не знал, что делать... Давно приставали ко мне с этим делом... Пока на воле был, отнекивался я... А тут как посадили меня в каталажку... да в темную, ну, просто беда!.. Кругом -- сырость, темень... Крысы бегают... Камера-то без окон была... Кормили один раз в день... хлеб да вода... Потом вошь навалилась... Об вас думал... Не знал, где вы... что с вами делается... Она, вошь-то, с тоски бывает. Тоска загрызла меня... Все больше об тебе думал... Ну и ребенка жалко... А тут повадился брат Игнат... пристает и шабаш... Соглашайся, говорит, а то сгноят тебя тут... Я ему -- то и се... дескать, как же сгноят? За что? Против закона это... А он смеется: "Чудак, говорит, ты... Закон-то, говорит, что дышло: куда упрешь, туда и вышло. Кто их, закон-то, пишет?.. Начальство!.. А что ты можешь сделать супротив начальства?.. Сгноят тебя -- и все!.." Спрашивал я его про вас... Ничего не сказывает... "Не знаю, говорит, не видал твою жену..." Спервоначалу-то я так думал: ладно, мол, пущай гноят... Не из трусливых я... И не то видывал! А тут опять пришел Игнат и говорит: "Этапным порядком тебя отправляют... к месту приписки..." Спрашиваю его: "А бабу мою с мальчиком как?" "Баба, говорит, твоя здесь останется. Куда же ей? Закону, говорит, на бабу нет..." Тут я аж весь сомлел...
"Что же делать-то, -- говорю, -- Научи, брат Игнат! Дружки ведь мы с тобой". А он свое: "Соглашайся, говорит... Хорошие деньги получишь... И на тройке верст пятьсот прокатят..." Голова у меня опухла. Думал о вас: пропадете вы без меня на чужой-то стороне!.. Сутки просидел еще... Все упирался... Отнекивался... А он раза по три в день приходил... Игнат-то уговаривал... А меня тоска одолевает и вошь заела... Все думаю: как бы чего не сделали с вами -- с тобой и с Демушкой... Ведь эти варнаки все могут сделать с человеком. А жаловаться кому на них?.. Архирею?.. Губернатору?.. Аль полицмейстеру?.. Так ведь это же -- одна шайка!.. Вместе пьянствуют... Вместе с бабами гулеванят!.. Поди, вместе и мошенничают... Подумал, подумал... ну... и...
Степан махнул рукой и сердито закончил:
-- Что рассказывать-то?.. Поди, и так понятно!.. Пришел ночью в монастырь... День просидел в келье у Игната... А под вечер вымыли мне одну ногу водой, с мылом... К другой привязали деревянную култышку... И стал я вроде настоящего хромого... Ну... и... Ладно! -- почти крикнул он, обрывая свой рассказ. -- Сама знаешь!.. Чего много толковать?.. Вставай... Пора ужинать да спать... Ребенка-то заморили...
Демушка пыхтел. Готов был плакать от голода и от дремоты. А у Петровны рассказ Степана все мысли спутал. Чувствовала она, что отваливается камень от сердца. И все еще чего-то боялась. Ждала от Степана еще каких-то слов -- новых и теплых. Но Степан молчал. Поняла Петровна, что и ему тяжело...